Книга Грязный Цербер, страница 41 – Виктория Сталь

Стекло треснуло.

Не разбилось вдребезги, пошло паутиной трещин от центра к краям. Её отражение раскололось на десяток осколков: губы, глаза, подбородок, прядь волос, всё по отдельности, всё чужое.

— Ненавижу, — прошептала она.

За ширмой скрипнули половицы. Он переступил с ноги на ногу. Услышал.

— Ненавижу! — повторила она громче. Схватила с туалетного столика расчёску, швырнула в стену. Подсвечник туда же. Баночку с кремом в дверь. Вещи разлетались по комнате, ударялись о стены, падали на пол. Она хватала всё, что попадалось под руку, и швыряла, швыряла, швыряла, пока на туалетном столике ничего не осталось.

За ширмой молчали. Он ждал.

Это взбесило её ещё сильнее.

— Ты! — закричала она, разворачиваясь к ширме. — Ты, пёс! Ты стоишь там и молчишь! Всегда молчишь! Две недели, три недели, месяц, ты просто стоишь и дышишь! Ты не человек! Ты пустота! Ты даже не зверь, звери хотя бы рычат!

Тишина.

— Что, даже сейчас ничего не скажешь?! — она подлетела к ширме, схватилась за край и рванула. Шёлк затрещал, но выдержал. Тогда она просто обогнула ширму и оказалась на его половине.

Он стоял у стены, огромный, чёрный, неподвижный. Намордник поблёскивал в свете свечи. Глаза над металлом, серые, пустые. Он смотрел на неё и не двигался.

Эля бросилась на него.

Она колотила его в грудь, кулаками, ладонями, локтями. Она била его по плечам, по рёбрам, по рукам. Она кричала, не слова, просто крик, высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Слёзы текли по щекам, но она не замечала их. Она просто била и била, пока костяшки не засаднили, пока голос не сорвался на хрип.

— Сделай хоть что-нибудь! — орала она, захлёбываясь слезами. — Засмейся! Ударь меня! Толкни! Ты же зверь! Ты должен быть зверем! Почему ты просто стоишь?! Почему ты ничего не делаешь?!

Он стоял. Принимал каждый удар. Не уклонялся. Не блокировал. Просто смотрел на неё своими пустыми глазами и молчал.

Тогда Эля замахнулась и ударила его по наморднику.

Сталь лязгнула. Костяшки взорвались болью, острой, отрезвляющей. Она вскрикнула, отдёрнула руку. На пальцах выступила кровь, тонкая струйка потекла по указательному пальцу, закапала на пол.

И тут он пошевелился.

Быстро. Резко. Его руки взметнулись и сомкнулись на её запястьях, жёстко, но не больно. Он зафиксировал её руки по бокам, не давая снова ударить. Эля рванулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, как стальной капкан.

— Пусти! — закричала она. — Пусти меня, слышишь! Я приказываю! Я твоя хозяйка!

— Нет, — сказал он глухо.

Она замерла. Он впервые сказал «нет». За всё время впервые. Не «да», не «я понял», не «хорошо». Нет. Простое, короткое, как выстрел, слово.

— Что?.. — прошептала она.

— Ты не в себе. Ты поранилась. Ты сейчас успокоишься.

— Я не хочу успокаиваться! Я хочу, чтобы ты что-то сделал! Засмейся! Ударь меня! Заплачь! Сделай хоть что-нибудь, чтобы я поняла, что ты живой! Что ты не просто функция! Не просто пёс! Не просто пустота!

Его пальцы на её запястьях чуть сжались, самую малость, но она почувствовала. И его голос, когда он заговорил, был ниже обычного. Глуше. Тяжелее.

— Звери не бьют своих. Успокойся.

Эля затихла.

Не потому что он приказал. Не потому что испугалась. А потому что он сказал «своих». Он, пустой, бесчувственный, механический цербер, только что назвал её своей. Не подопечной. Не хозяйкой. Не активом. Своей.