Книга Грязный Цербер, страница 56 – Виктория Сталь

Он молчал.

— Господин Романов приедет через три дня, — сказала Марта, меняя тему или, наоборот, подводя к главному. — Что вы будете делать, когда он войдёт в эту комнату?

Герман поднял на неё глаза. Над сталью намордника они казались двумя кусками льда, серыми, холодными, лишёнными всего человеческого.

— То, что должен, — ответил он.

— Вы убьёте его?

— Если понадобится.

Марта перекрестилась, быстро, украдкой, привычным жестом, который она прятала от Клана. Она не спрашивала, зачем ему это. Она знала. Все в доме уже знали или догадывались. Между цербером и подопечной что-то было. Что-то, чему никто не давал названия.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Виктор следит за вами. Он ждёт ошибки.

— Я знаю.

Марта подхватила свёрток с лекарствами и вошла в комнату Эли. Дверь закрылась. Герман остался в коридоре один.

Он стоял, прижимая забинтованную руку к груди, и думал о том, что сказала Марта. Три дня до Романова. Виктор следит. Ошибка будет стоить жизни. Ему. Ей. Или обоим.

Но он не думал об ошибке. Он думал о ней. О том, как она затихла, когда его ладонь коснулась её щеки. О том, как её лицо разгладилось, впервые за долгое время. О том, что он готов был терпеть эту боль снова и снова, если бы это помогало ей.

Он запретил себе эту мысль. Вырвал. Растоптал.

Но она вернулась.

_____

Утром Эля пришла в себя.

Она открыла глаза, и на этот раз всё было чётким. Не размытым. Не двоящимся. Стены стояли на месте. Потолок не кружился. За окном серело, дождь наконец стих. Вороны вернулись на дуб, мокрые и злые, и устроили свою обычную перебранку.

Эля медленно села на кровати. Голова всё ещё была тяжёлой, но боль ушла. Озноб отступил. Она чувствовала слабость, глубокую, как после долгой болезни, но уже не горела. Она обвела взглядом комнату и заметила перемены. Миска с водой на тумбочке. Полотенца, сложенные аккуратной стопкой. Пакетики с лекарствами. Градусник. И записка от Марты: «Госпожа, пейте порошки три раза в день. Заварены в чай. Я зайду в полдень».

Эля перевела взгляд на ширму. Его силуэт был там, неподвижный, как всегда. Но стул, который обычно стоял за ширмой, теперь был у её кровати. Он сидел здесь. Всю ночь.

— Эй, — позвала она хрипло.

— Да.

— Ты сидел здесь. Всю ночь.

Пауза. Затем:

— Да.

— Зачем?

— Ты умирала. Я не мог просто стоять за ширмой.

Эля смотрела на шёлк, за которым он прятался. Умирала. Он сказал, умирала. Не «ты болела», не «у тебя был жар». Умирала. Значит, всё было серьёзнее, чем она думала.

— Кто принёс лекарства? — спросила она.

— Марта. Я дал ей денег.

— Ты дал ей денег. Своих.

— Да.

Эля откинулась на подушку. Смотрела в потолок и пыталась переварить услышанное. Он сидел с ней всю ночь, менял компрессы, дал Марте денег на лекарства. Он, пёс в наморднике, которому было плевать на всё, кроме мести. Он спас ей жизнь. Опять.

— Ты нарушил правила, — сказала она.

— Контракт не запрещает оказывать медицинскую помощь подопечной.

— Я не о контракте. Я о наших правилах. Ты должен был стоять за ширмой и ждать. А ты сидел здесь. Рядом. Это неправильно.

— Ты хотела, чтобы я стоял за ширмой, пока ты умираешь?

Эля не ответила. Она не знала, чего хотела. Она знала только одно: он был рядом, когда ей было плохо. И это что-то меняло. Что-то, чему она не хотела давать имя.