Книга Грязный Цербер, страница 58 – Виктория Сталь

Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Трещина в углу, она знала каждую трещину в этой комнате. Паутина у люстры, Марта не доставала до неё, говорила, что у неё голова кружится на стремянке. Серый свет за окном, утро, но позднее или раннее, она не знала. После болезни время текло странно, и она потеряла счёт дням.

Она осторожно повернула голову.

Он сидел на стуле у её кровати.

Не за ширмой. Не у двери. Здесь. Рядом. Стул, который Марта принесла ему неделю назад, теперь стоял в двух шагах от её кровати. И он сидел на нём, огромный, чёрный, неуместный в этой детской комнате с васильковыми обоями. Его спина была прижата к спинке стула, плечи опущены. Голова чуть наклонена вперёд, он спал.

Эля замерла. Она никогда не видела его спящим. Он всегда был на посту, прямой, напряжённый, готовый к любой угрозе. А сейчас он выглядел вымотанным. Опустошённым. На его плечах лежала старая армейская куртка, он не накидывал её сам, когда засыпал. Кто-то укрыл его. Марта. Больше некому.

Намордник чуть сместился, ремень на левой стороне ослаб, и сталь сидела криво. Его дыхание было хриплым, но ровным, он дышал через рот, как дышат люди, которым трудно дышать носом.

Эля смотрела на него и пыталась вспомнить, что было ночью. Обрывки. Фрагменты. Компресс на лбу. Его голос: «Молчи. Спи». И ещё, она хватала его за руку. Прижимала к щеке. И разряд, она помнила разряд. Не свой, его. Как он дёрнулся. Как заскрежетал намордник. Как он не вырвал руку.

Она перевела взгляд на его правую руку.

Рукав чёрной водолазки был закатан до локтя. Предплечье обмотано бинтом, неровно, как будто бинтовали в темноте и наспех. На белой ткани проступали желтоватые пятна, мазь. И ещё что-то. У самого запястья, там, где бинт кончался и начиналась голая кожа, виднелся край ожога. Красное, воспалённое пятно, уходящее под марлю. Волдыри, некоторые целые, некоторые прорванные, с запёкшейся сукровицей по краям.

Эля смотрела на его руку, и внутри всё холодело.

Это она. Она сделала это. В бреду, в лихорадке, она схватила его за руку и держала, пока имплант выжигал ему кожу. А он не вырвался. Терпел. Чтобы она затихла. Чтобы ей стало легче.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, что угодно, резкое, колючее, что вернуло бы их в привычное русло, но не смогла. Слова застряли в горле. Вместо этого из груди вырвался странный звук, не то вздох, не то всхлип.

Герман проснулся сразу.

Он открыл глаза, резко, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются люди, привыкшие к опасности. Серые радужки метнулись к ней, оценили, проверили, убедились, что она жива. Затем он заметил, что она смотрит на его руку. И замер.

— Что с твоей рукой? — спросила Эля.

— Ничего.

— Это не «ничего». Покажи.

— Я сказал, ничего, — повторил он, но голос его прозвучал глуше, чем обычно. Он отдёрнул руку, спрятал её за спинку стула. Движение было быстрым, почти испуганным, настолько, насколько цербер вообще мог быть испуган.

Эля села на кровати. Голова закружилась, слабость после болезни никуда не делась, но она заставила себя сосредоточиться. Она смотрела на него, на его спрятанную руку, на край бинта, который всё ещё был виден из-за спинки.

— Это я, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Я схватила тебя в бреду. И ты не вырвал руку. Разряд прожёг тебе кожу, а ты сидел и терпел. Как собака, которая ждёт, пока хозяин её ударит.