Книга Грязный Цербер, страница 64 – Виктория Сталь

— Будешь чай? — спросила Эля.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. На завтрак. Ты вообще ешь что-нибудь на завтрак?

— Я не завтракаю.

— А чай пьёшь. Я видела.

Он помолчал. Она уже научилась распознавать эти паузы, они означали, что он думает. Не над ответом, над тем, стоит ли отвечать вообще. И каждый раз, когда он всё-таки отвечал, это была маленькая победа.

— Пью, — сказал он наконец. — С недавних пор.

Он вышел из-за ширмы. В утреннем свете он выглядел иначе, не таким мрачным, как в темноте. Его водолазка была всё такой же чёрной, намордник всё так же блестел сталью, но в глазах над металлом было что-то почти человеческое. Усталость? Любопытство? Она всё ещё не могла расшифровать его взгляд до конца. Но она знала: он больше не пустой. Давно уже не пустой.

Эля налила чай. Один стакан себе. Второй ему. Пар поднимался над гранёным стеклом, и в этом паре было что-то почти умиротворяющее. Она села на кровать, обхватив стакан обеими ладонями. Он остался стоять у стола.

— Садись, — сказала она.

— Здесь нет второго стула.

— Садись на кровать.

Пауза. Затем он медленно опустился на край кровати, на максимально возможном расстоянии от неё, насколько позволяла мебель. Имплант пискнул, проверяя расстояние. Не критично.

— Горячий, — сказал он, сделав глоток через прорезь в наморднике.

— Чай всегда горячий. Я тебе уже говорила.

— Ты говорила, что я обожгу язык.

— У тебя половина языка. Ты рискуешь оставшейся половиной.

— Я осторожен.

Они замолчали. За окном вороны дрались за верхнюю ветку. Внизу кто-то уронил ящик с вином, бутылки зазвенели, но не разбились. Охранник выругался сквозь зубы, и его голос эхом разнёсся по двору. Эля проводила взглядом птицу, которая сорвалась с дуба и полетела в сторону города. Свободная. Никем не купленная. Никому не принадлежащая.

— Ты знаешь, что делать завтра? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да. Стоять у двери. Смотреть. Если он попытается тронуть тебя, вмешаться.

— А если он просто будет разговаривать? Смотреть? Оценивать?

— Я буду стоять и ждать. Контракт разрешает вмешательство только при прямой угрозе. Разговор не угроза.

— Разговор тоже может быть угрозой. Ты же сам говорил, слова ранят.

— Говорил. Но контракт не считает слова угрозой. Контракт считает угрозой только физический контакт. Так что завтра, если он будет просто говорить, я ничего не смогу сделать.

Эля сжала стакан обеими руками. Чай обжигал ладони, но она не замечала. Она думала о Романове. О том, как он войдёт, как будет смотреть на неё, как начнёт говорить, мягко, вкрадчиво, с той особой интонацией, которой богатые мужчины говорят с вещами, которые собираются купить. Он будет улыбаться. Будет вежлив. Будет обходителен. Но за этой вежливостью она увидит то, что видела всегда: голод. Не к ней, к обладанию. К власти. К контролю над тем, что он считал своей собственностью.

— Тогда завтра я сама буду говорить, — сказала она, и её голос зазвенел льдом. — Я не буду молчать. Я не буду улыбаться. Я не буду играть роль послушной невесты. Если ему нужен товар, пусть получает товар с зубами.

— Ты можешь себе навредить.

— Мне плевать. Я устала бояться. Я устала ждать. Я устала быть жертвой. Завтра он увидит настоящую Элеонору Белозёрскую, а не ту куклу, которую ему обещали.

За ширмой повисла пауза. Долгая. Затем Герман сказал, тихо, но с той интонацией, которую она уже научилась различать среди всех его интонаций: