Книга Грязный Цербер, страница 84 – Виктория Сталь

Треск углей. Часы пробили десять.

— Я не хочу, чтобы ты носил его, когда мы одни, — сказала она тихо. — Но я понимаю. Не снимай. Просто знай: я больше не боюсь. Тебя не боюсь.

Герман смотрел на неё. Намордник был на месте. Холодный. Тяжёлый. Но ему вдруг показалось, что прутья стали чуть шире. Чуть легче. Как будто между ними пробился воздух.

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Ты ставишь мне чай.

Она не ответила. Но уголок её губ дрогнул, не улыбка, но почти. Она встала. Подошла к двери спальни. Остановилась.

— Герман.

— Да.

— Тот вопрос... почему ты носишь его. Ты ответил: «Потому что ты боишься». Это только половина правды. Вторая половина, потому что ты сам боишься. Я это поняла. И я больше не боюсь. Так что... может быть, когда-нибудь и ты перестанешь.

Она взялась за ручку двери. Потом добавила, не оборачиваясь:

— Я знаю, что ты делал в эти три дня. Ты пил. Ты был с женщинами. Много. Это твоё дело. Но я хочу, чтобы ты знал: я не спрашиваю, кто они были. Мне всё равно, сколько их было и как они выглядели. Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что ты вернулся, — она открыла дверь. — Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение.

Дверь закрылась.

_____

Он остался в гостиной. Смотрел на догорающие угли. Намордник нагрелся от дыхания. Он сидел неподвижно, держа в памяти ощущение её пальцев на своей руке. Тепло. Лёгкость. Почти невесомость.

Она сказала: «Я больше не боюсь».

Она сказала: «Ты человек».

Она сказала: «Зверя не ревнуют».

Она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».

Он сжал и разжал кулаки. Встал. Подошёл к её двери. Опустился на пол. Прислонился спиной к косяку. Закрыл глаза. За дверью было тихо, она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.

Они молчали. Она в своей постели. Он на полу у её двери. Между ними дерево и намордник. И три слова, которые он не мог сказать.

Я вернулся к тебе. Не в особняк. К тебе.

Он не сказал это вслух. Но подумал, впервые за долгое время. Ошейник молчал. Может быть, мысли ещё не были под запретом. Может быть, система дала сбой. А может быть, тот, кто создавал правила, просто не предусмотрел, что цербер способен на такое.

Оба делали вид, что этого разговора не было.

Но она больше не ставила ширму. А он больше не считал шаги до её двери. Он просто знал: она здесь. И она больше не боится.

Этого было достаточно.

Почти.

Три дня после её возвращения прошли в тишине.

Они не говорили о том разговоре. Ни о наморднике, ни о ревности, ни о том, что она сказала напоследок: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение». Днём они существовали по старому протоколу: он стоял у двери или у стены, она читала у окна или играла на фортепиано. Вечером чай. Два стакана. Один для неё, один для него. Она ставила их молча. Он пил через трубочку молча. Но стакан теперь выставлялся на стол одновременно с её собственным, не «лишний», не «случайно». Просто чай. Для него.

Он замечал и другие мелочи. Она перестала вздрагивать, когда он двигался. Перестала просить его выйти, когда ела. Один раз, проходя мимо, едва не коснулась его плеча, одёрнула руку в последний момент, но сам жест, сам порыв был новым. Неуставным. Человеческим.