Книга Грязный Цербер, страница 81 – Виктория Сталь

Эля взяла жемчужную нитку со столика, повертела в пальцах.

— Меня осматривали. Как вещь. Как лошадь. Сначала мать. Она попросила меня раздеться. «Я должна видеть, что вы в порядке, милочка. Я должна видеть, что вы способны дать моему сыну наследников». Я стояла в одной сорочке, а она ходила вокруг и смотрела. Трогала мои бёдра. Просила повернуться. Наклониться. Поднять руки.

Герман стоял неподвижно. Лицо за намордником каменное. Кулаки сжаты. Карандаша в кармане не было, он не брал карандаши с тех пор, как сломал последний.

— Я чувствовала её пальцы везде, — продолжала Эля. — Холодные. Сухие. Как ветки. Она мяла мою грудь, проверяла упругость. Гладила живот, оценивала мышцы. Смотрела зубы. Как у лошади. Попросила открыть рот и считала пломбы. У меня их четыре. Она записала в блокнот, «четыре пломбы». Как будто это важно. Как будто я инвентарь.

Пауза. Жемчуг скрипнул в её пальцах.

— Потом она позвала сына. Он вошёл и сел в кресло. Просто сидел и смотрел. Курил. Улыбался. А она продолжала осмотр. Говорила ему обо мне в третьем лице, «у неё узкий таз, но это не страшно, первые роды будут тяжёлыми, зато вторые пойдут легче». Как будто я не человек. Как будто меня нет.

Эля положила жемчужную нитку обратно. Пальцы дрожали.

— Потом меня одели. Повели на ужин. Там были гости, друзья семьи, какие-то старухи в бриллиантах. Они тоже смотрели. Оценивали. Одна спросила, сколько мне лет. Другая, болела ли я в детстве. Третья, умею ли я играть на фортепиано и говорить по-французски. Четвёртая поинтересовалась, была ли в роду душевная болезнь. Я отвечала. Как кукла. Как дрессированная собачка.

Герман слушал. Смотрел на её затылок, на тонкую шею, на красные отсветы в волосах. И вспоминал «Ад». Красные лампы. Запах дешёвых духов и пота. Чужие женщины. Пять или шесть, он не считал. Лица слились в одно. Тела слились в одно. Он пытался вытрахать из себя эти три дня. Вытрахать мысли о ней. Не вышло.

— А потом был вечер, — голос Эли стал тише. — Последний вечер. Он пришёл в мою комнату.

Герман перестал дышать.

— Было поздно. Я уже легла. Он постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Сказал: «Мы должны узнать друг друга ближе». Он сел на мою кровать. Взял меня за руку. Говорил о нашей будущей жизни. О том, как хорошо мы будем жить вместе. О детях. О доме, который он для нас построит. О том, что я должна быть послушной женой. Он говорил, а его рука гладила моё запястье. Потом выше. К локтю. К плечу. Он говорил: «Ты моя невеста. Я имею право».

Эля закрыла глаза.

— Он целовал меня. Шею. Плечи. Расстегнул платье. Я не плакала. Я просто окаменела. Как тогда, в прошлый раз, когда ты стоял и смотрел, а он трогал меня. Я думала: «Может быть, он остановится». Он не остановился. Его руки были везде. Грудь. Живот. Бёдра. Он трогал меня через бельё и говорил, что я красивая. Что он ждал этого долго. Что он будет нежным в первую брачную ночь. Что я должна привыкать к его прикосновениям. Что тело должно узнать хозяина.

Она замолчала. Герман ждал. В груди проворачивалось что-то ржавое, старое, покрытое кровью. Та самая штука. Та самая.

— Он не сделал этого до конца, — сказала Эля. — Сказал, что сохранит меня для первой брачной ночи. Что ему нужна чистая невеста. Он просто лежал рядом и гладил меня. Всю. Медленно. Его руки были везде. А я смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Их было четырнадцать. Я сосчитала.