Книга Грязный Цербер, страница 78 – Виктория Сталь

Герман сел на кровати. Спина болела. Его спина всегда болела после секса, старые раны, сросшиеся неправильно. Он сидел, сгорбившись, опустив голову, и смотрел на свои руки. Шрамы. Мозоли. Сломанные ногти.

— Она... — начал он и замолчал.

Анна ждала. Она докурила и затушила сигарету о жестяную банку на тумбочке. Повернулась к нему.

— Она?..

В комнате было тихо. Слышно только, как внизу орёт пьяный матрос и фальшивит пианино.

Герман закрыл лицо ладонями. Просидел так минуту. Затем опустил руки и уставился в стену. Трещины на штукатурке. Ржавые потёки от протекшей крыши. Всё грязное, старое, прогнившее. Как он.

— Почему... — его голос был хриплым, глухим. — Почему я ревную её?

Он спросил это вслух. Впервые. И сам испугался звука этих слов.

Анна села рядом. Заглянула в его лицо, изуродованное, перекошенное, с провалами отсутствующих зубов. Она смотрела без отвращения. Скорее с профессиональным любопытством.

— Ревнуешь, значит, она твоя.

— Нет, — он мотнул головой. — Она не моя. Она ничья. Или... — он запнулся. — Или его. Жениха. Законного. Красивого. Чистого. А я грязный. Цербер. Зверь. Я не имею права.

— Права, — Анна хмыкнула. — Права, это для людей. А для таких, как мы, есть только то, что внутри. Ты ревнуешь, потому что она твоя. Не по праву. Не по закону. Просто твоя.

Он повернулся к ней. В красном полумраке лицо Анны казалось почти красивым.

— Ты её видел с ним? — спросила она.

— Да.

— И что ты чувствовал?

Герман закрыл глаза.

Я чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрипом. Как старый нож, который забыли в ране. Я чувствовал, что мои руки хотят убивать. Я чувствовал, что мои зубы хотят рвать. Я чувствовал, что если останусь там ещё на минуту, я сдохну. Не от разряда. От того, что внутри.

— Я чувствовал... — прошептал он. — Как будто меня режут. Изнутри. Медленно.

— Это и есть ревность, — Анна погладила его по плечу. — Старая добрая ревность. Она не спрашивает про права. Про законы. Про намордники и ошейники. Она просто приходит и жрёт тебя.

— Я не хочу её чувствовать.

— А кто хочет? Никто не хочет. Но ты чувствуешь. И от этого ты живой.

Он рассмеялся. Коротко, хрипло, страшно. Смех звучал как кашель.

— Живой? Я живой? Посмотри на меня. Я кусок мяса с ошейником. Меня держат на цепи. Меня бьют током. Я сплю в наморднике. Я не живой. Я грязный.

— Ты ревнуешь. Грязные не ревнуют. Грязным всё равно. А тебе не всё равно.

Он замолчал.

Анна легла обратно на подушку. Потянулась.

— Знаешь, что я думаю? Ты влюбился, дурак. Влюбился в ту, кого охраняешь. Это старая история. Плохая история. Такие, как мы, не должны влюбляться в чистых.

— Она не чистая, — сказал он.

— Да?

— Она... — он искал слово. — Она настоящая. Она плачет. Она боится. Она ненавидит меня. Она бьёт меня в грудь. Она ставит мне чай. Она играет на фортепиано мелодию, которую я слышал в детстве. Она настоящая. А я нет.

Анна молчала.

— Я функция, — продолжил он. — Я ошейник. Я намордник. Я разряд током. Я не человек. Я то, что от человека осталось, когда всё вынули. А она есть. Целая. Живая. И я ревную её к тому, кто имеет право. И это смешно. Это жалко. Это...

Он не договорил. Закрыл лицо руками снова.

Анна лежала рядом. Её рука лежала на его спине, лёгкая, невесомая.