Книга Грязный Цербер, страница 77 – Виктория Сталь

Герман сидел спиной к залу. Пил.

К нему подходили. Разные. Старые и молодые. Худые и толстые. Он брал всех. Ему было всё равно.

Толстая, в третью ночь. Лет сорок, грузная, с одышкой. Она пыхтела под ним, как кузнечные меха. Он молча делал своё дело. Смотрел в стену над её плечом. Кончил. Заплатил. Она ушла, благодаря за щедрость, он кинул лишнего, не глядя.

Страшная, час спустя. С оспинами на лице, с гнилыми зубами, с запахом болезни. Её никто не брал. Герман взял. Не из жалости, из равнодушия. Она была телом. Просто телом. Как и он. Два куска мяса на продавленном матрасе.

Я беру их всех. Старых, молодых, толстых, худых, красивых, уродливых. Я беру их и ничего не чувствую. Только физиологию. Только трение. Только разрядку. Потому что ту, которую я хочу, я не могу тронуть. Не могу даже посмотреть на неё без намордника. Не могу дышать с ней одним воздухом без боли. А он может. Он трогает её. Целует. Нюхает. Он будет спать с ней. Законно. По праву. А я буду стоять за дверью и слушать.

Он выпил ещё. Ром кончился. Он перешёл на водку.

_____

К полуночи он взял ещё одну. Последнюю.

Она была красивой. По-настоящему красивой, не проститутской, дешёвой красотой, а той, что бросается в глаза даже в красном полумраке «Ада». Высокая, статная, с тёмными волосами и бледной кожей. Большие серые глаза. Тонкая шея. Она была новенькой, он не видел её раньше.

— Меня зовут Анна, — сказала она.

Она не спрашивала, хочет ли он. Просто взяла его за руку и повела наверх. Он пошёл.

В комнате она разделась сама. Медленно, красиво, как танцовщица. Тело было идеальным. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Герман смотрел на неё и представлял другую. Светлые волосы вместо тёмных. Голубые глаза вместо серых.

Анна легла на кровать и протянула к нему руки.

— Иди ко мне.

Он разделся. Лёг сверху. Она обхватила его ногами, руками, обвила, как плющ. Тёплая, мягкая, податливая. Он вошёл в неё и начал двигаться, сильно, глубоко. Она стонала, не наигранно, а по-настоящему, её ногти впивались в его спину. Он смотрел в её лицо. Закрывал глаза. Открывал. Снова смотрел.

Не она. Не она. Не она.

Он стал двигаться быстрее. Грубее. Анна вскрикнула, но не остановила его, только сильнее прижалась. Он закрыл глаза и позволил себе, впервые за три дня, не прогонять образ. Светлые волосы. Тонкая шея. Запах ромашки. Голос: «Ты грязный». И другой голос, позже: «Та мелодия называется "Светлый дом"».

Эля.

Он кончил с этим именем на губах, не произнёс его, но почувствовал, как оно обжигает горло, как разряд. Анна вскрикнула под ним, выгнулась и затихла.

Он лёг рядом. Тяжело дыша. Пот заливал глаза.

Сердце колотилось. Не от секса. От имени. От запретного имени, которое он даже мысленно не должен был произносить.

_____

Они лежали рядом. Анна курила, пуская дым в потолок. Её пальцы лениво гладили его грудь, обводили шрамы.

— Ты интересный, — сказала она.

Герман молчал.

— Я многих видела. Но ты... — она затянулась. — Ты дерёшься как зверь, но думаешь о ком-то другом. Я знаю этот взгляд. Мужчины часто смотрят сквозь меня. Но ты особенно. Ты был не со мной. Ты был с ней.

— Заткнись.

— Не заткнусь, — она выпустила дым в его сторону. — Кто она? Жена? Невеста?

— Никто.

— «Никто» не заставляет так трахаться. Я чувствовала. Ты не меня драл. Ты драл её. Или себя. Или вас обоих. Кто она?