Книга Грязный Цербер, страница 79 – Виктория Сталь

— Ты дурак, — сказала она тихо. — Но дурак живой. А это больше, чем можно сказать о многих.

Они лежали молча. Внизу затихло пианино. Клуб «Ад» засыпал.

_____

Рассвет застал его на улице. Он вышел из клуба, шатаясь. Голова гудела. Тело ломило. Во рту вкус меди и желчи. Он прислонился к кирпичной стене. Холодный воздух немного привёл в чувство.

Три дня кончились. Увольнительная закончилась. Сегодня вторник. Сегодня она возвращается.

Он достал из мешка намордник. Металл блеснул в сером утреннем свете. Холодный. Тяжёлый. Он держал его в руках и смотрел.

Семьдесят два часа я был человеком. Грязным, пьяным, блядливым, но человеком. Я спал с женщинами. Я пил. Я говорил вслух. Я спросил «почему я ревную её», и это был первый настоящий вопрос за много лет. А теперь я снова надену это. И снова стану зверем.

Он поднял намордник. Прижал к лицу. Металл холодил шрамы. Застегнул ремешки на затылке. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

В витрине напротив отразился силуэт. Мужчина с изуродованным лицом и стальной клеткой на челюсти.

— Зверь вернулся, — сказал он своему отражению. Голос из-под намордника звучал глухо, нечеловечески. — Добро пожаловать домой, цербер.

Он оттолкнулся от стены и пошёл. Вверх по улице, к особняку. С каждым шагом походка становилась твёрже. Спина распрямлялась. Взгляд тускнел, затягивался привычной плёнкой пустоты.

Он шёл к ней.

Он шёл, зная теперь то, чего не знал раньше. Зная слово. Ревность. Грязная, жгучая, безнадёжная. Она жила в нём теперь, как вторая кровь. Как разряд под кожей.

Он вернётся в особняк. Встанет у двери. Будет слушать её дыхание. Смотреть, как она ставит второй стакан чая. И ничего не скажет. Никогда.

Но теперь он знает.

Я ревную её. Я, грязный цербер. Я ревную чистую девочку, которая ненавидит меня. И это никогда не пройдёт.

Он остановился у ворот особняка. Нажал кнопку звонка. За стальной решёткой залаяли собаки.

Он вернулся.

Она вернулась во вторник, в сумерках.

Герман ждал с полудня, стоял у дверей особняка, как вкопанный. Утро он провёл в подвале, отмокая после трёх дней в «Аду». Смотритель встретил его на рассвете, едва он переступил порог.

— Явился, — старик оглядел его с брезгливостью. — Пьяный. Грязный. Провонял борделем. Приведи себя в порядок. Через четыре часа привезут объект.

Герман молча спустился в подвал. Там, в крошечной каморке с ржавым умывальником, он стянул пропотевшую одежду и встал под ледяную воду. Вода текла по шрамам, по свежим царапинам на спине, чьи-то ногти, он не помнил чьи. Он тёр кожу жёсткой мочалкой, пытаясь смыть запах чужих женщин. Запах дешёвых духов, пота, табака, опиумной пыли. Запах «Ада».

Не смывался.

Он тёр ещё. Кожа покраснела, старые рубцы побелели по краям. Вода стекала в слив ржавыми ручейками. Он смотрел на свои руки, шрамы, мозоли, сломанные ногти. Эти руки вчера лапали толстую проститутку. Позавчера старую. Ещё раньше молодую, с синяком на запястье. И ещё одну, красивую, которая говорила с ним после, которая спросила: «Кто она?»

Он не ответил тогда. Но имя звучало в голове. Постоянно. Как набат.

Эля. Эля. Эля.

Он закрыл кран. Вытерся грубой тканью. Надел чистую форму, чёрные штаны, чёрная рубашка, перчатки. Застегнул ошейник. Взял намордник. Подержал в руках. Металл холодил ладони.