Книга Грязный Цербер, страница 76 – Виктория Сталь

— Добавишь за ночь?

— Нет.

— Тогда я пойду.

Она ушла. Герман остался лежать в чужой постели, в чужом поту, в чужом запахе. Закрыл глаза.

Я грязный.

_____

Он проснулся в полдень. Голова гудела. Во рту вкус пепла и виски. Он спустился в бар, выпил стакан воды, затем снова виски. Есть не хотелось. Хотелось забыться.

Днём в клубе было пусто. Несколько пьяниц, дремлющих за столиками. Пианистка сменилась, теперь играл старик с трясущимися руками. Мелодия та же, что вчера.

Герман сидел и пил.

Три дня. Семьдесят два часа. Она сейчас у них. Романов показывает её матери. Мать оценивает. «Хороший таз, сможет рожать». «Узкие бёдра, надо откармливать». «Кожа бледная, но это благородно». Он стоит рядом и улыбается. Имеет право. Он жених. А я цербер. У меня нет права даже думать о ней.

Он выпил ещё.

Вечером клуб наполнился. Пришли матросы с портового района, пришли рабочие с фабрик, пришли такие же, как он, грязные, мятые, сломанные. Дым, шум, смех. Герман сидел в углу и смотрел.

В этот раз он выбрал молодую. Очень молодую, лет девятнадцать, может, двадцать. Худая, почти плоская, с синяком на запястье. Она назвалась Машей. У неё были испуганные глаза и привычка вздрагивать от резких звуков. Новичок. Недавно в этом бизнесе.

— Ты страшный, — сказала она, когда он подошёл.

— Знаю.

— Но я пойду. Только не бей меня, ладно?

— Не буду.

Комната была такая же, как вчера. Он разделся. Она смотрела на его шрамы с ужасом, ещё не привыкла. Разделась неуверенно. Легла, сжавшись в комок.

— Расслабься, — сказал он.

— Не могу.

— Я не сделаю больно.

Он не врал. Он был осторожен. Медленно вошёл, медленно двигался. Она постепенно расслабилась, даже обхватила его ногами. Её кожа была молодой, упругой, пахла дешёвым мылом и страхом. Герман закрыл глаза и снова увидел светлые волосы. Услышал голос: «Ты грязный».

Я грязный. Но я хочу её. Не эту. Ту. Единственную. Которая ненавидит меня.

Он кончил и сразу отстранился. Лёг на спину. Маша лежала рядом, тяжело дыша.

— Ты странный, — сказала она. — Не как другие.

— Как другие?

— Другие грубые. Им всё равно. А ты... как будто не здесь.

Герман повернул голову:

— Иди.

Она ушла. Он остался один.

_____

К третьему вечеру он потерял счёт выпитому. Виски кончился, он перешёл на дешёвый ром, мутный, вонючий, обжигающий горло. Бармен смотрел на него с опаской, но пропуск позволял пить в долг. Клан платил за своих церберов. Церберы должны быть в форме. Но Клану было плевать, в какой именно форме они возвращаются.

Герман сидел у стойки и смотрел в стакан. Жёлтая жидкость. Маслянистая. В ней отражался красный свет ламп. Он поднёс стакан к губам. Часть пролилась мимо, руки дрожали. Он вытер подбородок рукавом и тупо уставился на мокрую ткань.

Она сейчас спит. Может быть, одна. Может быть, с ним. В его доме. В его постели. Он имеет право. Он жених. А я никто. Я зверь. Я цербер. Я грязный пёс. Я не должен думать о ней. Но я думаю. Постоянно. Каждую секунду. Даже когда трахал ту старуху, я думал о ней. Даже когда трахал ту молодую, я думал о ней. Это неправильно. Это запрещено. Ошейник не наказывает за мысли, но должен бы.

Он выпил.

Вечером в клубе было людно. Матросы, портовые грузчики, какие-то тёмные личности в капюшонах. Пианист сменился снова, теперь играла та самая рыжая Лиза, которую он прогнал в первый вечер. Она сидела за расстроенным инструментом и наигрывала что-то бравурное, фальшивое. Посетители орали, смеялись, хлопали её по заднице, когда проходили мимо. Она улыбалась накрашенным ртом.