Книга Сопрано для Мафиози, страница 92 – Екатерина Ромеро, Кристен Хард

Анжело спасло только его упрямство. Он пошел против воли отца и сделал по-своему. Он настоял на своем, тогда как я придерживался совершенно другого мнения.

Я очнулся уже в больнице и не мог понять, у меня просто в голове не укладывалось, что Софии моей больше нет. Это казалось невозможным, она не могла меня бросить одного с дитем. Кто угодно, но не София, мы ведь так хотели второго ребенка. Я хотел от нее еще одну дочь.

Помню, как заорал, как рядом стоял перепуганный Анжело, и он ничего не мог сделать. Я не чувствовал ни сердца, ни лица, последнее, похоже, был так сильно изуродовано огнем, что боль стучала в самый мозг. Ощущение было таким, словно пол лица все еще горело, каждую секунду, каждый миг.

И вот, мы дожили до похорон. Я вижу свою Софию в гробу, рядом сотни людей в черном, и солнца тоже нет, оно сдохло.

Я не узнаю лиц, плевать мне уже на всех просто. София. Она в белоснежном платье, которое хранила на годовщину свадьбы, а теперь я вижу, как гроб с ней опускают в землю. Ее платье в крови, от Софии не так уж и много осталось.

Я не могу пошевелиться, если ад есть, то я в самом его эпицентре. Перебитый, перемотанный бинтами, как мумия.

Отец и Анжело держат меня под руки, меня трясет, я тоже сейчас подыхаю. Лучше бы я, боже, почему, за что, в чем я провинился.

А дальше поминки, которые я не запоминаю. Боль к этому моменту настолько сильная, что я просто прошу отвести меня к себе. На Лесси смотреть не могу, она все время плачет и, кажется, словно само небо прокляло меня, вот чего мне стоила война с Моджильяни.

Меня доводят в спальню, замок придется долго восстанавливать, но это все неважно. Я не рыдал, слез нельзя показывать. Мы так научены, но оставшись наедине с собой, я доползаю до ванной, и становлюсь перед зеркалом.

Все мое плечо, рука и лицо перебинтованы. Врач сказал, потребуются десятки операций, чтобы убрать последствия ожогов, но какое к дьяволу, это уже имеет значение, если моей Софии больше нет. Для кого мне теперь стараться, для кого, сука, идти вперед.

Сглатываю, я специально не принимаю обезболивающее. Не хочу обмана, хочу, как и София, прочувствовать все на себе.

Я не имею права облегчать себе задачу, нет. София страдала, она ждала меня, верила, что я вернусь за ней, а я не успел, не смог, я забрал Лесси.

Мог бы я поступить иначе? Мог вы вывести сначала жену? Конечно да, но тогда я бы сразу сдох, на месте, случись что с Лесси. София бы меня не поняла, она сама бы мне глотку за дочь перегрызла.

Что дороже, что в этой чертовой жизни дороже всего? Семья, которой я лишился. То, что строил годами, шестнадцать лет брака не стереть за один день.

Становлюсь напротив зеркала, с трудом опираюсь на умывальник обеими руками чтобы не упасть. Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким слабым, побитым, поломанным.

Чудовище в отражении не сулит ни хрена хорошего, белые бинты давно пропитались кровью.

Осторожно начинаю разматывать повязки, хотя врач строго запретил мне это делать, похуй.

Я хочу увидеть, кем, точнее, чем стал теперь.

Руки подрагивают, в некоторых местах бинты отходят от лица вместе с кожей, но я молчу. Внутри тоже самое, и оно не проходит.

Бросаю один за другим бинты в умывальник, повязки идут следом, а после застываю от увиденного, потому что в отражении на меня теперь смотрит монстр. Самое настоящее. Чудовище.

Сцепляю зубы, боль такая, что аж в глазах темнеет, но мне уже на себя похуй, я и так уже сдох.

— Сука!

Замахиваюсь, и со всей дури бью кулаком по зеркалу. Оно трещит и осыпается, точно также, как и мое сердце сейчас.

— Я найду и вырежу всех Моджильяни! Они поплатятся за то, что тебя больше нет, Софи! Я отомщу!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.