Книга Фантом. Инженер системы 3, страница 15 – Артем Сластин, Игорь Ан

Его лик — это сердцевина бури. В нём нет божественного сияния, а лишь глубокая человеческая усталость и бесконечная скорбь. Он словно видит не только разбушевавшуюся стихию, но и все грядущие бури человеческой истории, все страхи и малодушие, которые ему предстоит усмирить. В его глазах — понимание цены этого усмирения.

А за краем лодки, вздымается вода. Это не морская волна, это — стена. Тёмная, живая, почти осязаемая масса, готовая обрушиться и поглотить всё. В её свирепых гребнях и пене почти угадываются лики демонов и тварей, порождённых тьмой и страхом. И вот в этот апокалиптический момент рождается чудо. Оно не в ослепительной вспышке, а в жесте, в повороте головы, в собирающейся силе, которая вот-вот прорвётся словом: «Умолкни, перестань».

Я замер, чувствуя на своей щеке брызги ледяной воды и вглядываясь в это единственное спокойное лицо посреди конца света.

— Матвей! Ты чего? — тронул меня за плечо Петрович.

— Картина.

— Что с ней?

Петрович подошел ближе, встал рядом.

— Картина, как картина. Большая. — Пожал он плечами. — Хочешь себе повесить?

На него эта картина не произвела такого впечатления. Не знаю. Может, это я такой впечатлительный, хотя, не замечал за собой такого. Но вот взглянул и… что-то внутри отозвалось.

Я залез на кровать с ногами, добрался до картины снял раму. Метра полтора высотой, и чуть меньше шириной. Реально большая. Но я понимал, что не готов оставить её тут.

Слез с кровати, положил картину на ровную поверхность.

— Чего ты с ней возишься? — недоумевал Петрович, я молчал.

Рама не поддавалась. Пришлось расковырять ее нагинатой. Холст казался старым. Так что действовал я аккуратно.

Извлек картину из рамы, стал сворачивать. Честное слово, сам не понимал почему я так за нее вцепился и куда собираюсь деть. Никогда не был ценителем искусства. Так, в детстве с родителями на балет и в оперу ходил. Позже с друзьями и девушкой в драмтеатр, редко в музей. А тут…

Уже почти свернув полотно, увидел слабо заметную, почти стершуюся надпись, точнее часть: «randt. f. 1633»

Что это значило, я не представлял. Может быть год, а может что-то другое.

Петрович забил на меня и обшаривал каюту. Тут, в отличии от первых двух, мест, где можно что-то хранить было больше. У кровати стояла кривая, но настоящая тумба, правда все так же сделанная из хлама. Но зато деревянная! На столике, так же торчащим из стены, стояла невысокая фигурка, но на этот раз не гоблин с большой головой.

Темная, почти черная, закутанная в плащ, казалось, порожденный самим хаосом. После картины с лодкой, хаос чувствовался во всем. Уж не знаю почему. Но тут… Голова статуэтки скрыта под капюшоном, не разобрать есть ли там, что-то под ним. Ноги тоже укутаны плащем, но на человека похожа. Точнее, на двуногое, двурукое, одноголовое существо.

Фигурка искусно выполненная. Плащ, казалось, так и развевается от встречного ветра, но не распахивается, а наоборот лишь сильнее укутывает существо, скрывающееся под ним.

Углубления у ног фигурки не было. Жечь благовония негде. Зато имелась надпись, на неизвестном мне языке. Я даже предположить не мог, что тут написано.

— Матвей! — окликнул меня Петрович. — Тебе стоит на это взглянуть.

Он стоял рядом с колченогой тумбочкой, выдвинув кривой деревянный ящик. В полумраке каюты отчетливо было видно, что содержимое ящика тускло светится.