Книга Системный Кузнец IX, страница 108 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Лоренцо не было.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то обрывается — будто лопнула струна, на которой держались последние часы беготни.

Закат прошёл, колокол пробил, и время вышло.

Взгляд сам собой скользнул за барную стойку, на ряды пузатых бочонков. В голове, на задворках сознания, вспыхнула липкая мысль: «Сядь. Закажи вина самого крепкого, чтобы дерло глотку и вышибало память. Просто сядь и выпей».

Смотрел на кран в бочке, представляя, как оно льётся в кружку. Один глоток и не будет ни Иль-Ферро, ни ответственности, ни этого жара в животе. Я стану как Тито — просто ещё одним сломленным мастером, который заливает упущенный шанс дешёвым пойлом.

Сцепил зубы так, что желваки хрустнули. Нет. Резко отвернулся от бочонков и шагнул к стойке.

Густаво всё так же стоял на своём месте, монотонно протирая тряпкой столешницу. Казалось, мужчина и не двигался с тех пор, как я ушёл. Увидев меня, трактирщик лишь слегка приподнял бровь, не прекращая занятия.

— Густаво, — голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Человек… Высокий. Военная выправка. Дорогой плащ, серый, кажется. На правом предплечье татуировка, шрамы от огня. Он был здесь?

Трактирщик на секунду замер. Поднял на меня равнодушный взгляд.

— Был такой, — буркнул неохотно. — Сидел вон там, в углу, с двумя крепкими ребятами. Тихо сидели, не буянили, пили «Полынную».

— Где он сейчас?

Густаво пожал плечами, возвращаясь к протирке стола.

— Ушёл, как только колокол на башне ударил. Встал, бросил монету и вышел. Сказал своим: «Время вышло».

Я ударил кулаком по стойке. Опоздал на какие-то жалкие минуты. Лоренцо оказался человеком слова, но его слово жестоко. Закат значит закат.

— А мои? — спросил, чувствуя, как отчаяние сменяется пустотой. — Рыжий и великан. Где они?

Густаво усмехнулся в усы, словно вспомнил что-то забавное.

— Великан твой дрыхнет наверху, небось. Храп оттуда такой, что штукатурка сыплется. А вот рыжий…

Он сделал паузу, прищурившись.

— Любопытный у тебя парень. Смурной такой, дерганый, вроде тени собственной боится. А тут… Когда этот, в плаще, встал уходить, рыжий к нему подскочил и вцепился, как клещ.

Я замер.

— Что?

— Ну, подскочил, говорю. Путь преградил. Начал что-то говорить, горячо так, руками размахивал. Я слов не расслышал — шум тут, сам понимаешь. Но вид у него был… отчаянный. Тот, со шрамами, сначала отмахнулся, мол, пшёл прочь, но рыжий не отступал. За рукав его хватал.

Густаво покачал головой, словно всё ещё не верил увиденному.

— В итоге тот «благородный» вышел, а твой рыжий — за ним. Вылетел, даже дверь не придержал. Побежал следом в темноту.

Я стоял, оглушённый.

Тот самый Алекс, который пять лет не высовывал носа из своей лачуги на отшибе. Тот, кто считал себя бесполезным аптекарем, неудачником, годным лишь на то, чтобы варить мази от чесотки. Алекс, который боялся собственной тени и прятался за моей спиной.

И он побежал за незнакомцем, от которого за версту разило опасностью и силой. Побежал в ночь, в незнакомый и враждебный город, чтобы… что? Убедить? Умолять?

Задержать ради меня. Спасти мой шанс.

Я выскочил из «Медного Якоря», оставив за спиной шум и пьяный угар. Ночной Нижний город встретил прохладой Масляные фонари, подвешенные на крючьях через каждые пятьдесят шагов, выхватывали из мрака лишь грязные пятна брусчатки и углы домов. Между ними лежала густая тьма. Пахло мочой, гнилыми водорослями, которые выбросило на берег приливом, и где-то вдалеке звенело разбитое стекло.