Книга Укротитель Драконов 1, страница 124 – Ярослав Мечников

Грозовой кружил по клетке, тяжело, с усилием, волоча задние лапы. Гребень пульсировал, разряды слабели, но глаза горели. Он посмотрел в мою сторону, мимоходом, на секунду, тут же отвернулся, и ударил плечом в решётку с другой стороны.

Дракон бесновался. Крушил клетку, рычал, бил током всё, что оказывалось рядом. И при этом был готов к контакту больше, чем когда лежал в углу, сдавшись.

Я не понимал.

Он никого к себе не подпускал. Каждый, кто приближался, получал удар или разряд. Псарь с обожжённой рукой стоял в десяти шагах и больше не лез. Все держались на расстоянии, потому что подходить было самоубийством.

И всё-таки — пятьдесят восемь.

Пепельник отвернулся. Движение плавное, неспешное, будто разговор закончился сам собой и ничего важного в нём не было.

— Ты получил возможность, Падаль. Племенной червь, отвергнутый собственной кровью, и всё равно получил шанс, который здесь никому не дают. — Голос ровный и сухой. — И ты его не использовал. Ничего не показал, ничего не доказал. Зверь бесится хуже прежнего, а ты стоишь и говоришь мне, что сидел рядом и ел мясо.

Мужчина помолчал. Грозовой за решёткой хрипло рыкнул, и по прутьям пробежала слабая голубая искра, уже совсем тусклая.

— Когда мой приказ о неприкосновенности снимется, а это случится сегодня, тебе станет гораздо хуже, чем было. Твои тебя прижмут к земле, и подниматься будет не с чего. — Пепельник чуть повернул голову, показав профиль, три чёрные капли, острый подбородок. — Второго шанса от меня не жди. Ты сказал всё, что мог сказать. Видимо, этого мало.

— Мне нужен ещё один день, — сказал я.

Тишина. Псари вокруг переглянулись. Горб хмыкнул, еле слышно.

— Уговор был на два дня, — продолжил я, и голос звучал ровнее, чем ожидал. — Прошёл один. Как я могу отвечать за результат, если условия изменились? Сегодня утром псари пришли и загремели шестами, зверь откатился. Это не мой провал, а нарушение того, о чём мы договаривались.

Горб шагнул вперёд. Лисье лицо перекосилось, и рука метнулась быстро и коротко, кулак вошёл под рёбра, туда, где диафрагма, и воздух вылетел из лёгких разом.

— Смотри как разговариваешь с Рукой, мясо.

Я согнулся. Колени подогнулись, но устоял, упёрся ладонью в каменный пол, и перед глазами поплыли мутные круги. Боль была тупо и давящей, как будто рёбра вмяли внутрь. Рот открылся, пытаясь поймать воздух, и несколько секунд ничего не получалось, лёгкие отказывались слушаться.

За спиной, в клетке, рык Грозового взорвался с новой силой. Протяжный, заполнивший весь коридор так, что затряслись прутья соседних клеток. Удар тяжёлого тела о железо, ещё один, и треск разряда, осветившего стены на мгновение.

Я слышал это согнутый пополам, и в голове, между болью и нехваткой воздуха, мелькнула мысль: он реагирует на удар, на то, что меня ударили. Реагирует сильнее, чем на шесты и крики псарей.

Просто боль. Я знал, что это такое. Получал и раньше, и в этом мире, и в прошлом. Мне ломали ребро в бараке, и я не кричал. Мне жгли спину на арене, и я не кричал. Эмоции сейчас ни к чему. Эмоции — это то, чего ждёт Горб, чего ждут псари вокруг. Крика, слёз, злости. Чего-нибудь, за что можно зацепиться и додавить.

Я выдохнул через сжатые зубы, как учил Гарь. Три-четыре. Живот к хребту. Воздух пошёл, тонкой струйкой, и с ним вернулась опора. Стержень в солнечном сплетении качнулся, но выстоял.