Книга Укротитель Драконов 1, страница 23 – Ярослав Мечников

— Падаль.

Голос далёкий.

— Эй, Падаль! Ты тут вообще?

Повернул голову. Шило таращился на меня с соседней койки. Рот приоткрыт, веснушки на сером лице как брызги грязи.

— Чего завис-то? Глаза стеклянные, три раза тебя окликнул!

Я посмотрел на него. Моргнул. Сводка не исчезла, лишь отступила на задний план, как запах, к которому привыкаешь.

— Всё нормально. Задумался просто. — сказал я.

Улыбнулся уголком рта.

Шило нахмурился, но переспрашивать не стал.

А я лежал на жёсткой койке в лекарьской, в чужом теле, в чужом мире, на горном хребте над фиолетовой бездной — и впервые чувствовал не страх и не растерянность.

Так вот ты что такое, Система Укротителя Драконов.

Три дня прошло.

Горечь стала привычнее, хоть и вкус оставался мерзким, как жевать головешки, вымоченные в желчи. Но тело перестало выключаться после каждого глотка. Жар в висках приходил и уходил, сердце ускорялось, но не колотилось, а работало ровнее и увереннее. Как двигатель, который наконец прогрелся.

Ожоги на спине затянулись быстрее, чем ждал Костяник. Он дважды осматривал, хмурился и бормотал что-то про «быстрокожих». Присоски отвалились сами, оставив розовые пятна на лопатках, гладкие и свежие, как у младенца. Висок перестал пульсировать.

Третью Горечь я выпил сидя. Жар прокатился по рёбрам, в висках загудело, но тошнота не поднялась выше горла. Через минуту прошло. Костяник хмыкнул.

— Здоров, — сказал он.

Утром четвёртого дня за нами пришли.

Двое. Оба невысокие, крепко сбитые, в бурых кожаных куртках с нашивками из чего-то грубого и чешуйчатого. У каждого серьга-крюк в левом ухе — железная и потемневшая. Один седой на висках, с рычащим голосом, будто горло ему когда-то продрали и оно срослось не так. Второй — моложе, тёмный, молчаливый, с плоским лицом и глазами, которые двигались по комнате как у ящерицы, быстро и без остановок.

Седой встал в дверном проёме Лекарьской, отодвинув шкуру плечом. Обвёл нас взглядом. Четверо на койках — я, Шило, девушка со стрижкой и парень, которого я видел вчера: невысокий, с бегающими глазами и нервным тиком — постоянно дёргал плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— На ноги, — сказал Седой. Голос как у дракона — хрип и рокот. — Кто не встанет — лежит дальше навсегда.

Шутка или нет — непонятно. Я встал. Шило вскочил первым, аж койка скрипнула. Девушка поднялась молча, одним движением, будто ждала. Парень с тиком замешкался, путаясь в тряпье, и Седой посмотрел на него так, что тот подорвался, чуть не упав.

Костяника не было. Его помощник молча протянул каждому свёрток. Серая рубаха, штаны, обмотки для ног. Грубая ткань, жёсткая, как картон. Я натянул рубаху на голое тело, зашипев, когда ткань коснулась заживших ожогов. Штаны на два размера больше, пришлось подвязать обрывком верёвки. Обмотки намотал на ступни кое-как, будто по памяти этого тела, пальцы сами нашли привычный узел.

— Шевелись, — бросил Седой и вышел.

Мы пошли за ним. Молчаливый замыкал.

Средний ярус при свете жил своей жизнью и почти не обращал на нас внимания. Женщина с красными руками снова стирала у корыта. Из кузницы тянуло жаром и звоном. У водопойного корыта стоял мужик и скрёб его щёткой.

Мы шли вниз.

Тропа петляла, спускаясь по хребту, и воздух менялся с каждым десятком шагов. Наверху он был просто холодным и разрежённым, а ниже, к холоду добавлялась тяжесть — не физическая, а какая-то другая. Как если бы давление менялось, но не в ушах, а в груди. Горький привкус на языке — тот самый, что узнал из Горечи, только слабее.