Книга Укротитель Драконов 1, страница 28 – Ярослав Мечников

Он ткнул костлявым пальцем в Шило.

— Этот — Шило. На арене юркий оказался, дрейк два раза цапнул и промахнулся. На третий достал хвостом, но шустрик выжил. Шило и есть — тонкое, вёрткое, задницу колет.

Смех негромкий и ленивый. Кто-то из старожилов присвистнул.

Палец переместился на парня с тиком.

— Этот — Хвост. Бежал шустро, да Псари шустрее. Кха-кха. Ноги быстрые, голова пустая.

Парень дёрнул плечом. Раз, два. Кто-то из толпы заржал громче. Хвост сглотнул и вжал голову в плечи.

Палец на девушку.

— Эта — Тихоня. Рот на замке, глаза холодные. На арене молчала. Дракон молчал. Оба выжили. Может, немая, а может, умная. Поглядим.

Тихоня не шевельнулась. Лицо камень.

Палец ткнул в меня.

— А это — Падаль. Лёг на арене и сдох. Багряный его понюхал и плюнул. Падаль и есть.

Хохот. Громче, чем для остальных. Кто-то заулюлюкал. С дальнего края площадки крикнули:

— Падаль! Смердит уже!

— Ей-й, Падаль, тебя и зверь жрать не стал!

— В мусорную кучу его, к своим!

Я стоял и молчал. Лицо ровное, дыхание ровное. Руки вдоль тела. Кличка — инструмент, и сейчас она работала так, как должна: привлекала внимание к себе, а не ко мне. Пусть запоминают «Падаль», пусть смеются над «Падалью» — тот, кто внутри, их не касается.

Шум нарастал. Кто-то из старожилов шагнул ближе, широкоплечий, с красноватым лицом, начал что-то говорить — и осёкся.

— Хватит.

Голос негромкий, слово, сказанное так, что площадка услышала.

Одна из тех, в бурых куртках. Рыжие, коротко стриженные волосы, широкие плечи. Женщина — я понял это только по голосу, потому что сложение было мужское. Левое ухо порвано, мочки нет — серьга-крюк висела на том, что осталось.

— Пасти захлопнули, — сказала она. Голос шипящий, тягучий, как будто слова ленились выходить. — Наорётесь в бараках. Сейчас построение.

Тишина упала, как крышка. Старожилы отступили, раздвинулись, образуя что-то вроде строя. Рыжая даже не посмотрела на них — просто сказала, и они послушались.

Трещина кивнул ей — коротко, как равному, и повернулся к нам четверым.

— Ну, обмылки. — Старик провёл языком по дёснам. — Слушай сюда, потому что повторять не стану. Кха.

Он говорил, как человек, который произносил эти слова столько раз, что они потеряли для него всякий вес. Не речь, а инструкция, зачитанная на автомате.

— Вы — черви. Ниже вас в клане только дерьмо под ногами, и то дерьмо полезнее — им костры разжигают. Подъём до рассвета, по гонгу. Утром — Горечь и жратва, потом — работа. Чистка, уборка, беготня, что прикажут. Днём — тренировка. Бег, столбы, полоса. Тело должно стоять, а не валиться от ветра, как сейчас. После полудня — Купание.

Он мотнул головой в сторону края уступа, туда, где за бараками и мусорной кучей склон уходил вниз, к фиолетовой границе.

— Пелена. Будете ходить к ней каждый день. Стоять на кромке, дышать, привыкать. Блеванёте — стоите дальше. Упадёте — вытащат. Если повезёт. — Пауза. — Вечером — снова работа. Потом жратва. Потом спать. И так каждый день, пока не сдохнете или не задубеете.

Старик сцепил руки за спиной.

— Если через месяц будете дышать, ходить и не скулить — получите своего зверя. Не подопечного, а клетку, в которой тварь сидит, и ведро с кормом. Будете убирать за ней, кормить, привыкать. До этого — никаких загонов, никаких зверей, никаких прогулок. Вы бесправное мясо, и если кто-то из вас решит, что он что-то значит, — Трещина оскалился, — то вон те ребята объяснят обратное.