Книга Укротитель Драконов 2, страница 62 – Ярослав Мечников

Я знал, почему она стоит. Видел это достаточно раз, чтобы узнать с первого взгляда. Сбой программы. Животное, которое приучили выполнять определённую последовательность действий, и последовательность эта прервана в точке, где прерывания быть не должно. Подошла, раздела, предложила себя. Следующий шаг в цепочке — определённый, конкретный и отработанный. А шага не последовало. Команда не прошла. И теперь она зависла, как зависает собака, которой сказали «сидеть» у миски с едой и ушли из комнаты. Собака сидит. Час, два, три. Сидит, потому что не получила команды «можно». Не потому что хочет сидеть. Потому что не знает, что делать дальше, когда привычный порядок сломан.

Выученная беспомощность. Термин, который я ненавидел больше любого другого в своей профессии. Состояние, когда существо так долго не имело выбора, что разучилось выбирать. Когда любая инициатива каралась, любое собственное решение приводило к боли, и единственное безопасное поведение — ждать команды. Делать то, что велели. Стоять, где поставили.

Я откинул голову сильнее. Вода колыхнулась, плеснула на каменный край. Жар добрался до шеи, до затылка, и напряжение, сидевшее там со времён Ямы, начало размякать, как лёд на солнце. Тело отзывалось на горячую воду с благодарностью, которая шла откуда-то из костей, из суставов, из каждой мышцы, и благодарность эта была такой простой и честной, что хотелось лежать здесь долго. Час. Два. Сутки. Лежать и не думать о девушке в проёме, о мясе дракона на столе, о цепях на стенах и о черепе штурмового над креслом Грохота.

Всё это ничего не меняло. Решение принято, и принято оно было не здесь, не в этой купели и не за столом Грохота. Оно было принято давно, может ещё в Яме, может раньше, когда я стоял перед Грозовым и чувствовал искру под ладонью. Драконы. Мне дали доступ к драконам, дали время, и дали возможность работать так, как я умею. Это всё, что мне нужно. Остальное — мясо на столе, пойло в кружке, девушка в комнате — обёртка. Красивая, тёплая, пахнущая железом и травами.

Шорох.

Тихий, мягкий, шаги босых ног по камню. Я повернул голову.

Она стояла у края купели. Платье осталось где-то в комнате, и она стояла так, как стояла минуту назад, руки вдоль тела, голова чуть опущена. Только теперь на ней ничего не было.

Худая. Я видел это и в платье, но без него стало яснее. Рёбра проступали под кожей при каждом вдохе, ключицы торчали остро, как камни из мелкой воды. Бёдра узкие, живот впалый. Тело, которое кормили ровно столько, чтобы оно работало, и ни крошки сверх того. И при этом — линии. Длинная шея, прямые плечи, и что-то в самом рисунке фигуры, в пропорциях, что было красивым вопреки всему. Белые брови на белом лице, карие глаза, тёмные волосы по плечам.

Лицо выражало покорность. Полную, ровную и привычную. Она смотрела чуть мимо меня, в стену за моей головой, и ждала.

— Хозяин бьёть, — сказала она. Тот же тихий голос, тот же мягкий выговор. — Ежели не сроблю, что должно.

Я сидел в воде по грудь и смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то сложное и неудобное. Тело отреагировало, конечно. Шестнадцать лет, горячая вода, обнажённая женщина в двух шагах. Физиология работала исправно и мнения моего не спрашивала.

— Никто не узнает, — сказал я. — Слово даю. Что ты сделала всё, что от тебя требовали, что я доволен, что всё прошло как надо. Скажу сам, если потребуется.