Книга Укротитель Драконов 3, страница 107 – Ярослав Мечников

Что делаю, если зверь сопротивляется? Ничего не делаю. Жду. Сопротивление это разговор. Зверь говорит «не сейчас». Я слышу и отступаю.

Как понимаю, что признал? По мелочи. Гребень опустил. Хвост перестал хлестать. Дыхание ровнее пошло. Глаз приоткрыл, когда я рядом.

На бумаге у Молчуна выходил длинный список. Слушай. Жди. Не отвечай на агрессию. Ставь себя на его место. Гуди из груди. Смотри в глаза, или если чувствуешь — не смотри в глаза.

И с каждым новым пунктом я видел, как у Молчуна на лице растёт это самое недоверие, потому что он понимал, чего на этом листке не хватает. Вернее того, чего никогда не будет в Клане, чтобы освоить то, что я предлагаю.

Уважения.

Если ты дрейка не уважаешь как живое и думающее существо, то можешь хоть из себя жилы тянуть, гудя из груди. Получишь только раздражение в зверином ухе.

Я смотрел на Молчуна и видел, что он это понимает.

— Молчун, — сказал я мягче. — Я по тебе вижу, что до тебя дошло. Все эти приёмы, что я тебе перечислил, они работают при одном условии. Если ты дракона уважаешь. Если ты его принимаешь как кого-то, с кем имеет смысл разговаривать. Без этого условия списки не сработают, ни один пункт.

Молчун кивнул. Медленно, потом ещё раз. Перо в руке замерло.

— И сам понимаешь, — продолжил я тише, — что в клане это условие не вырастишь. Здесь учат дракона видеть рабом. Чтобы перевернуть это, не методы менять надо. Голову менять надо. А голова у клана своя, и её Грохот тридцать лет под себя ставил.

Молчун смотрел на меня, в лице его что-то отпустило. Маска делового писца, которую он держал все интервью, сошла. Под маской был человек, который десять лет в одиночку писал рыжими чернилами «чудом», «чудом», «чудом».

— Молчун, — я наклонился вперёд, локтями на колени. — Ты послушай. То, о чём я сейчас скажу, это только тебе. Только для тебя одного. Ни в журнал, ни на отчёт, ни Пепельнику в зубы. Договорились?

Парень смотрел на меня и не моргал. Потом коротко кивнул.

— То, чего ты ищешь десять лет. Связь с диким взрослым. Партнёрство. Это возможно. Возможно по-настоящему. Я тебе это говорю не как красивое слово, я тебе это говорю как человек, который знает.

У него в глазах что-то дрогнуло.

— Но не здесь, Молчун. Здесь не получится. Здесь под боком Игла, которая по морде кнутом с ядом за один территориальный рык. Здесь Пепельник, который завтра придёт лично работать с Каменным. Здесь Грохот, у которого пятьдесят клеток и контракт с империей. Это не та земля, на которой такое растёт.

Я выдохнул.

— Но земля такая есть. Где-то. Может, мы её сами однажды найдём. Где зверя берут не кнутом, а потому что он сам подошёл. Где всадник и дракон не хозяин и инструмент, а двое, которые выбрали друг друга. Это возможно, Молчун. Я тебе говорю, что это возможно.

У него дёрнулась рука к шраму на горле. Пальцы коснулись бледной полосы и остановились. Глаза у Молчуна заблестели чем-то таким, что обычно держат под крышкой годами.

Я знал, что говорю опасные вещи. Я их и говорил опасно. Потому что если Молчун это сейчас понесёт наверх, прямо, дословно, что Падаль сказал — здесь невозможно, нужно идти куда-то ещё, то у меня под утро будут совсем другие разговоры в зале под казармами. И боюсь, в этот раз меня из зала свободным не выпустят.