Книга Укротитель Драконов 3, страница 117 – Ярослав Мечников

Помолчал. Собирал мысли. Они у меня в этот момент шли быстро и складно, потому что я этот разговор крутил в голове — не с Пепельником, так с кем-то другим, рано или поздно.

— Первое, — сказал я. — Когда мы с Грохотом говорили, речи о том, чтобы я учил других, не шло. Был уговор простой. Я делаю одного дрейка в неделю. Молчун рядом, наблюдает. Я получаю свой дом и свой паёк. Сейчас условие новое.

Губа у Пепельника дёрнулась, как у человека, который услышал то, чего слышать не собирался. Я продолжил, не останавливаясь.

— Это первое. Второе. Я согласен попробовать научить. Я не темню. Я говорю как есть. Сила, которую я в себе чувствую, работает у меня по одному правилу. Если я уважаю зверя как существо, которое думает и решает, что-то подключается. Я не знаю, как это назвать. Это что-то идёт от меня к нему и обратно. Без уважения никакого подключения нет. Сколько ни гуди из груди, сколько ни шепчи, сколько ни корми с руки. Это самое важное, что я могу про себя сказать.

Пепельник слушал, не перебивая. Бадейку в руке держал ровно, пар из горлышка тонко шёл и оседал на его пальцах.

— ТЫ ГОВОРИШЬ О СВЯЗИ.

Это он сказал не громко, но жёстко. Жёстче всего, что я от него слышал за все недели. Голос пошёл низом, и в нём прорезалось предупреждение.

Связь, в клане, в устах Железной Руки, это слово опасное. Назвать вслух то, что я делаю, словом «связь», значило признаться в том, чего у отвергнутого быть не может, и одновременно поднять флаг, на который слетится больше внимания, чем я сейчас в состоянии нести.

— Какая связь, — сказал я и сам услышал, как у меня в голосе села обида, которая у шестнадцатилетнего Аррена жила в груди три года. — Связь у тех, у кого Дар. У тех, кого яйцо приняло. Меня яйцо отвергло трижды. Какая у меня связь. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать. Если бы у меня была связь, я бы сейчас не в загонах сидел, а у деда в Громовом Очаге.

Слова пошли сами. Они в этом подростке были, я их только выпустил.

— Это не связь, — повторил тише. — Это просто внимание к зверю не как к товару, а как к тому, у кого внутри что-то есть. Если так подойти, зверь отвечает. Чем именно отвечает, мне самому не до конца ясно. Но отвечает.

Пепельник молчал. Дышал чуть чаще, чем до этого. Я это видел по тому, как у него по куртке на груди шла мелкая ровная волна. Раньше волны не было.

— Нам не нужна смена философии, Падаль, — сказал он наконец. — Нам нужны методы. Ты понимаешь, чем философия отличается от метода? Метод можно записать. По методу можно обучить десятерых. По методу клан работает. Философия в клане одна. И она моя.

— Понимаю.

— Тогда говори по делу.

Я выдохнул через нос иихо. Внутри уже сложилось то, что я собирался ему предложить. Складывалось это во мне какое-то время, и сейчас само выкатилось наружу.

— По делу так. Всех Псарей этому не научить. Тут вы правы, и я с этим спорить не буду. Большинство просто не сможет, у них рука сама за крюком тянется, я видел. Но если взять пять-шесть человек, отобрать по личным качествам, не по силе и не по выслуге, а по тому, кто способен сесть рядом со зверем и помолчать час, это уже направление работы. Другое направление, рядом с тем, что у клана сейчас.

Пепельник смотрел.

— И главное, — сказал я, — я предлагаю не разговор об этом. Я предлагаю попробовать сегодня. Здесь. С Угольком. С вами. Вам ведь важна эффективность. Если у вас сегодня получится подать ему команду без кнута, и он её выполнит, значит, метод передаётся. Если не получится, значит, я тут лгу или метод сидит во мне одном. И тогда у вас на руках будет основание решать, что со мной делать дальше.