Книга Укротитель Драконов 4, страница 98 – Ярослав Мечников

Я держался спокойно и уверенно, не отводя глаз, опираясь на тепло под рёбрами, как на надёжную стену за спиной.

— И ты не наделаешь глупостей, — медленно проговорил он, и это был уже не вопрос, а проверка. — Не пойдёшь во Мглу, где сейчас ходит мглистое отродье, поднявшееся с Приливом, искать тело той рабыни. Не станешь мстить главе мясников. Не станешь…

Здесь он замолчал, и я увидел, что он хотел сказать что-то ещё. На языке у него вертелось что-то, и у меня вдруг возникло ощущение, будто он считывает не только то, что лежит на поверхности, будто он уловил во мне и потаённое желание выпустить драконов, разбить замки, снять намордники, дать им небо.

Но откуда, как?

Ведь для Аррена, чьё тело я носил, это не имело никакого смысла, не было его болью, его жизнью; это была моя боль, боль Сергея, того, кто двадцать лет просидел у клеток, ожидая, пока зверь сделает первый шаг.

Именно меня это грызло, а не сына горного племени. Но я промолчал. Просто смотрел на Рэна, не пуская смысл его недосказанных слов себе под кожу, и через мгновение заговорил сам:

— Я сказал тебе всё, что у меня на сердце, отец. Нет смысла искать мёртвое тело во Мгле, где живой не выживет, а мёртвому уже не помочь. Нет смысла пытаться убить главу — человека, которого сам Повелитель Империи признал главой и дал ему возможность искупить вину. Да и кто я такой, чтобы вершить чужую судьбу прежде, чем её решит Совет? — Я чуть качнул головой. — Больше того скажу. Сунься я на Грохота — он убьёт меня первым. Он сильнее. Сильнее даже моих драконов. Тут разве что ты мог бы решить его судьбу быстро, и даже Владыку своего не поднимая.

Рэн издал тихий протяжный звук, не то вздох, не то усмешку — «хм-м» — и в глазах у него что-то блеснуло. Кажется, поверил, подумал я, не позволяя этой мысли отразиться на лице. Он кивнул.

— Я подумаю над этим и дам тебе знать. Может, так и будет лучше. — Он помолчал, обвёл взглядом каменные стены, очаг, мою лежанку. — Негоже сыну сидеть в четырёх стенах, точно провинившемуся. Это показывает слабость. А ты теперь должен показывать силу — каждым шагом, каждым взглядом. С этого начинается всё.

— Я с этим согласен, отец, — сказал я. — Лучше и не скажешь. Благодарю тебя.

Рэн ещё раз посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором было что-то похожее на интерес. Повернулся и вышел. Тяжёлая дверь затворилась за ним со скрежетом железа по камню.

В этот день и в эту ночь ко мне больше никто не пришёл.

Я спал, проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Чувствовал, как тело само себя чинит, как стягивается и срастается то, что должно срастаться.

Засыпал я с мыслью, что всё-таки не сумел переломить отца, что слова мои легли мимо, он не поверил и я так и останусь сидеть в этих стенах до самого отлёта, как наказанный щенок, которого выпускают только на поводке.

Но утром, когда дверь отворилась и мне принесли поесть, человек от клана сообщил, что отныне я могу свободно ходить по лагерю, дверь теперь открыта, и сказал он это с осторожной почтительностью.

Вместе с едой принёс мне новые вещи — видно, лучшее, что сумели наскрести в клане для такого климата: чёрную рубаху из плотной шерсти, такие же чёрные штаны с крепким поясом, куртку на меху с высоким стоячим воротом, прошитую кожаными полосами по плечам и груди, и тёплую накидку с глубоким капюшоном. Всё крепкое, добротное.