Книга Знахарь 2, страница 112 – Павел Шимуро

Охотник откинулся на подушку, и я увидел, как его пальцы разжались, ослабили хватку на одеяле. Он передал не просто маршрут, а решение, которое не мог принять сам, лёжа на этой кровати.

— Повязку не мочи, — сказал я, вставая. — Если зачешется — терпи. Расчешешь и швы порвёшь, и тогда я тебя ещё раз шить буду, а жилки у меня осталось на две нитки.

— Иди уже, — буркнул Варган. — И Горту скажи, чтоб похлёбку принёс жидкую. От его каши у меня зубы скрипят.

…

Утро следующего дня выдалось тихим.

Кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и свет сочился сквозь кроны густым, молочным, без теней. Воздух пах сыростью и хвоей. Я стоял у восточных ворот и ждал Тарека.

Он пришёл из-за угла амбара с копьём на плече. За последнюю неделю мальчишка вытянулся, или мне так казалось. Скулы заострились, и манера двигаться изменилась. Раньше Тарек ходил вразвалку, поглядывая по сторонам, как щенок, которому всё интересно. Теперь шёл ровно, прямо, и копьё лежало на плече не как палка, которую удобно нести, а как часть тела, о которой не думаешь, пока не понадобится.

Горт выдвинул засов. Створка отошла, и лес ударил в лицо — не запахом, а звуком. Деревня всегда шумела: стук, голоса, скрип дерева, куриное кудахтанье. За воротами же стояла мёртвая тишина — плотная, слоистая, из которой иногда выныривал одинокий щелчок ветки или шорох листвы, и тут же нырял обратно.

Тропа вела на восток. Утоптанная, знакомая, по ней ходили за водой, за хворостом, по ней Варган водил охотников к дальним ловушкам. Сейчас она выглядела иначе. За неделю осадного положения никто сюда не совался, и трава по краям начала затягивать колею.

Яму мы обошли стороной.

Тушу Трёхпалой так и не убрали. Вытащить двести с лишним килограммов дохлой твари из ямы-ловушки было некому и нечем, и она лежала внизу, на поломанных кольях, раздуваясь и источая такой запах, что глаза начинали слезиться за десять шагов. Я натянул тряпку на нос и рот. Тарек просто перестал дышать, прошёл мимо в четыре длинных шага и выдохнул уже за деревьями.

Но я заметил следы на краю ямы, в мягком грунте, присыпанном палой листвой. Три пальца, растопыренные широко, с глубокими отпечатками когтей. Размер вдвое меньше материнских.

Я присел. Края отпечатка подсохли, но не до конца. Грунт внутри чуть темнее окружающего.

— Вчерашние, — сказал Тарек, не оборачиваясь. Он стоял у ствола, привалившись плечом, и смотрел на следы с тем выражением, которое бывает у людей, когда они читают знакомый почерк. — Приходил ночью, один. Кружил вокруг ямы — вон, видишь, притоптано? Подходил к краю, стоял. Может, вынюхивал, может, слушал.

— Потом?

— Ушёл. Туда, — Тарек мотнул головой на восток. — Прямо, не петляя. Кто петляет, тот охотится. Кто идёт прямо, тот уходит или идёт куда-то, где точно знает, что найдёт.

— К водопою?

— Может. Или дальше, к оврагу. Батя говорит, там раньше логово было, когда ещё взрослая жила. Мелкий мог вернуться.

— Свежих следов нет? Обратных?

Тарек прошёлся взглядом по земле вокруг ямы — медленно, по дуге, как учил Варган. Потом покачал головой.

— Нету. Ушёл и не вернулся. Пока.

Мы двинулись дальше. Тропа нырнула за поваленный ствол — старый, трухлявый, обросший мхом, и через минуту я услышал воду — тонкое, еле слышное журчание, как если бы кто-то очень медленно переливал воду из кружки в кружку.