Книга Знахарь 2, страница 14 – Павел Шимуро

— Много. Семьдесят с гаком, может больше. Сам-то он не считал. Говорил, мол, цифры для торгашей, а по мне и так видно, что пожил.

— А до деревни? Где учился?

Кирена посмотрела на меня с тем прищуром, который я уже научился узнавать — настороженность.

— Не рассказывал особо. Знаю, что пришёл сюда лет сорок назад — один, с мешком и котлом. Никого не знал, никто его не знал. Аскер тогда ещё мальцом был, его батька старостой ходил. Наро попросил остаться, показал, что умеет — кого-то вылечил, кому-то мазь сделал. Его оставили. Дом этот он сам отстроил, сад сам разбил. Всё сам.

Она помолчала.

— Чем-то ты на него смахиваешь, лекарь. Не рожей, а повадкой — тоже пришёл ниоткуда, тоже один, тоже с пустыми руками. И тоже взялся за дело, не дожидаясь, пока попросят.

Она отлепилась от ограды.

— Ладно. Мне в мастерскую. Полозья не выстругают себя сами. Руки береги, лекарь. Они у тебя дороже моих.

Кирена ушла, а я вернулся к грядкам.

Следующий час прошёл в ритме, который задал себе: тридцать секунд работы, десять отдыха. Выдернуть, разбить, отбросить. Выдернуть, разбить, отбросить. Монотонная работа, от которой болели ладони и гудела спина, но которая давала телу именно то, что ему было нужно — равномерную, посильную нагрузку.

Пульс держался в пределах ста пятнадцати. Сердце стучало мерно, без сбоев. Настой работал, и молодое тело откликалось на движение с той жадностью, которой лишены тела пожилых — мышцы нагружались, кровь бежала быстрее, суставы разрабатывались.

На ладонях вздулись мозоли — завтра будет больно держать нож, послезавтра ещё больнее. А через неделю кожа загрубеет, и мозоли превратятся в защиту.

Адаптация.

Вторая грядка была готова к закату. Третья только наполовину: силы кончились раньше, чем ожидал. Ноги стали ватными, руки тряслись так, что лопатка ходила ходуном, и я остановился, чтобы не навредить.

Я сел на камень у ограды. Вечерний свет менял оттенок — кристаллы в коре деревьев переходили из бледно-зелёного в золотистый, как янтарь на просвет. Деревня внизу затихала, дым из очагов тянулся вверх ровными столбами, голоса детей смолкали, хлопали двери.

Тело гудело. Каждая мышца отдавала тупой болью. На Земле после такой нагрузки я бы принял душ, выпил протеиновый коктейль и лёг с книгой. Здесь же — кружка бордового отвара и жёсткая кровать Наро.

Я поднялся, вернулся в дом. Подбросил дров в очаг, поставил воду. Мох отмерил привычной ложкой Наро, размял, бросил в горячую воду. Бордовый цвет расплылся по кружке — запах земли и сладковатого железа наполнил комнату.

Выпил медленно, маленькими глотками.

Тепло пошло от желудка вниз к рукам, к пальцам. Я сидел неподвижно, прислушиваясь к телу, и ждал.

Прошло минут пять. Потом десять.

На двенадцатой минуте появилось покалывание — пальцы рук, потом ног. Отчётливее, чем утром. Не газировка на коже, а мелкие тёплые уколы, как будто десятки крохотных иголочек проходили сквозь подушечки изнутри наружу. Ощущение держалось дольше — полторы минуты, может две. Потом ушло, оставив лёгкий жар в кончиках пальцев.

Не прорыв — шаг. Второй за день. Чуть заметнее первого.

Я лёг на кровать Наро. Одеяло пахло пылью и теми же травами, которыми был пропитан весь дом. Натянул его до подбородка и закрыл глаза.

Тело провалилось в тепло. Мышцы расслабились разом все — от пальцев ног до шеи, будто кто-то отключил рубильник. Голова гудела, но мягко, как отзвук давно отыгравшего колокола.