Книга Знахарь 2, страница 48 – Павел Шимуро

Я положил первое семя в лунку. Присыпал землёй двумя пальцами, аккуратно. Уплотнил. Полил из фляги тонкой струйкой, чтобы не размыть.

Второе. Третье. Четвёртое.

На пятом ладонь кольнуло.

Не пальцы, не запястье — центр ладони, где хиромантка на ярмарке показывала «линию жизни», а молодой интерн Самойлов смеялся и спрашивал, где линия ишемической болезни. Три секунды — тепло, укол, тишина.

Я замер, не убирая руку из лунки. Пальцы в земле, субстанция — четыре процента.

Покалывание ушло. Система молчала. Меньше процента — всё та же цифра, которая не менялась неделю.

Но тело считало по-своему. Каналы в пальцах и запястьях, привыкшие к нагрузке (корзины, камни, нож), работали по накатанной. Центр ладони — новая зона. Не нагрузка её активировала, а контакт — живая земля, в которой текла витальная субстанция, пусть жидкая и слабая.

Корни нашли грунт.

Шестое семя. Последняя лунка. Земля, ладони, вода. Я выпрямился, отряхнул руки. Колени гудели от долгого стояния на корточках, поясница ныла.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и молчал. Впервые за всё время нашего знакомства он молчал не потому что нечего сказать, а потому что видел, что я сосредоточен, и решил не мешать.

— Поливать каждый день, — сказал я. — Утром по полфляги на каждую лунку, не больше. Зальёшь — сразу сгниют. Не дольёшь — тотчас высохнут.

— Это мне каждый день сюда бегать?

— Ты каждый день и так бегаешь.

— Ну так бегаю без дела, а тут с флягой тащиться…

— Тебе двадцать минут в одну сторону. Утром сбегал, полил, вернулся — полчаса из жизни.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему поручили нести камень до столицы.

— Ладно. А когда вырастут?

— Три месяца.

— Три⁈ — он уставился на лунки. — А побыстрее нельзя?

— Нельзя.

Мальчишка ещё раз вздохнул. Посмотрел на лунки, посмотрел на меня. Почесал ухо (чистое, розовое, Алли бы одобрила).

— Наро тоже так говорил. «Нельзя, мол. Расти не торопится, и ты не торопись». Батька его за это не любил. Говорил, Наро мог бы быстрее людей лечить, если б захотел. А Наро отвечал, что быстрее и кладбище, и спешить туда незачем.

Мы шли обратно. Тропа знакомая — камни Наро под ногами, полумрак Подлеска впереди. Горт вернулся к обычному режиму и болтал без остановки, перескакивая с темы на тему с ловкостью белки по ветвям.

— А тётка Гильда вчера говорит, мол, колено почти не ноет. Делает ваши эти, ну, сгибания — утром и вечером, как велели. Сидит на лавке, ногу туды-сюды, туды-сюды, муж на неё смотрит, крутит у виска. А она ему: «Лекарь сказал, значит, надо». Первый раз за год без палки до колодца дошла.

Я слушал, не перебивая. Каждая мелочь складывалась в мозаику: Гильда двигается, девочка с дерматитом не чешется, мальчишка с вывихом лазит по деревьям здоровой рукой, Корявый дышит, Алли говорит — маленькие победы, из таких состоит работа врача: не подвиги, не чудеса, а тихий, монотонный сдвиг из «плохо» в «терпимо».

На подходе к частоколу Горт вдруг замолчал. Это было так непривычно, что я остановился.

— Чего?

Мальчишка стоял, глядя на свои ноги. Потом поднял голову.

— Лекарь. А вы правда не помните, откуда пришли?

Вопрос не первый. Горт спрашивал на Северном склоне, я ответил «издалека». Теперь он спрашивал снова, но другим тоном — не любопытство, а простая попытка понять.