Книга Знахарь 2, страница 60 – Павел Шимуро

Я положил корень обратно, завернул в тряпку и убрал на верхнюю полку.

Взял двадцать четвёртую пластину и поднёс к догорающей свече. Щурился, разбирая мелкие графемы.

Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Если повезёт.

Свеча оплывала, воск стекал на стол. Я читал.

…

Текст на двадцать четвёртой был другим — снова инструкция, не дневник. Сухой перечень:

«…для укрепления сердечной мышцы: корень Тысячелистника (свежий, промытый), один [неразборчивая мера]. Кровяной Мох (сушёный), половина [неразборчиво]. Вода из родника, не из колодца. Варить на малом огне, пока не…»

Дальше скол. Край пластины отломан, текст обрывался.

Я выругался сквозь зубы.

Рецепт настоя для сердца. Наро записал его, и пластина сломалась. Случайность? Время? Или кто-то уронил?

Двадцать пятая. Схватил, поднёс к свече.

«…пока не станет цвета молодого мёда. Процедить. Пить тёплым, утром и вечером. Курс — [неразборчиво] дней. После перерыв в [неразборчиво], иначе сердце привыкнет и перестанет…»

Фрагменты. Куски. Как пазл с потерянными деталями.

Но главное я понял.

Настой существует, Наро его использовал. Рецепт неполный, но восстановить можно — методом проб, логикой, знанием биохимии из прошлой жизни.

Нужен свежий корень или хотя бы свежий лист — что-то живое от того единственного куста на Белых Камнях.

Дилемма никуда не делась. Ждать или рисковать?

Свеча догорела. Фитиль утонул в лужице воска, огонь мигнул и погас. Темнота заполнила комнату, разбавленная только слабым светом кристаллов, проникающим через щели в ставнях.

Я сидел в темноте, держа в руках глиняную пластину.

Считал дни.

Четырнадцать. Двадцать один. Где-то между.

Я положил пластину на стол. Добрался до кровати на ощупь и лёг.

Ноги гудели от усталости, поясница ныла. Бёдра чуть меньше, чем утром — мышцы начинали адаптироваться.

Тело медленно, неохотно, но привыкало.

Мозг ещё нет.

Я закрыл глаза.

Сон не шёл долго. Лежал в темноте, слушал тишину, чувствовал, как бьётся сердце — неровно, с микропаузами, но бьётся.

Ещё один день.

Потом ещё.

И ещё.

Сколько их осталось, не знал никто, даже система.

Утро началось с чужой боли.

Я сидел на крыльце, когда у калитки появилась первая тень — женщина лет тридцати, босая, с ребёнком на руках. За ней, чуть поодаль, переминалась сутулая фигура в платке — старуха, которую видел у амбара вчера. Третьим подошёл мужчина с ранней сединой, которого деревенские звали Седым. Он прихрамывал, придерживая поясницу рукой.

Горт уже суетился у очага во дворе. Вода грелась в котелке, рядом на чистой тряпке лежали миска с растёртым Горьким Листом и стопка полос ткани, которые я прокипятил накануне вечером. Нехитрый арсенал сельского врача.

— Проходите, — я кивнул женщине. — Садись вон на чурбак. Малого покажи.

Она села, придерживая ребёнка на коленях. Мальчишке года три-четыре. Рукава рубашки закатаны, и я сразу увидел россыпь мелких красных папул по обоим предплечьям, от запястий до локтей. Шея тоже. На лице чисто, на ногах чисто.

Контактный дерматит — не инфекция, не аллергия пищевая. Что-то потрогал, обо что-то потёрся.

Я взял его за руку осторожно, чтобы не напугать. Малец дёрнулся, но не заплакал. Присмотрелся: папулы поверхностные, без пузырьков, без мокнутия. Не ожог, а раздражение. Зуд, судя по расчёсам.