Книга Знахарь 3, страница 96 – Павел Шимуро

— Правильно.

— Лекарь, — Дагон помолчал, и когда заговорил снова, в голосе появилась трещина — первая за всё время, единственная, которую он себе позволил: — Он не мой. Мальчишка. Не мой сын. Родители его умерли на пятый день. Сэйла подобрала, потому что бросить не смогла. Мы даже не знаем, сколько ему лет — может, четыре, может, пять. Он ни разу не назвал нас по имени. Просто молчал и держался за руку. Понимаешь?

Я понимал. На Земле таких детей привозили в приёмный покой с чужими взрослыми, которые нашли их на вокзалах, в подъездах, на автобусных остановках. Держались за руку и молчали, потому что в мире, который выбил из-под тебя всё, чужая рука — это единственное, что можно схватить.

— Дагон, давай ему лекарство и не позволяй Сэйле вставать. Она тоже больна, только ещё не чувствует. Я скажу ей сам, когда придёт время.

Тишина по ту сторону стены. Потом:

— Она догадывается. Женщины всегда догадываются раньше, чем мужики.

Он отошёл к навесу.

Я стоял у частокола, прижимаясь лбом к дереву. Кора пахла дождём и смолой, и этот запах был единственным нормальным, человеческим, земным ощущением в мире, где земля болела, вода убивала, и дети умирали от того, что их собственная кровь превращалась во врага.

Шаги за спиной — негромкие, уверенные, тяжёлые.

Аскер подошёл и встал рядом, не глядя на меня, а глядя поверх частокола туда, где за навесом начинался лес.

— Женщина заразна, — сказал он.

— Да. Пока у неё нет открытых ран и она не кашляет кровью, риск для окружающих минимален.

— Минимален — это не ноль.

— Аскер, в медицине ноль не бывает. Ты можешь подавиться куском мяса за ужином, и риск этого не ноль, но ты всё равно ешь.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Сорок семь человек за стеной. Трое снаружи. Ежели зараза проникнет внутрь, я потеряю деревню. Ежели выгоню их, — он кивнул в сторону навеса, — потеряю тебя, потому что ты не простишь, и работать будешь вполсилы, даже если сам этого не заметишь.

Я промолчал, потому что он прав в обоих случаях.

— Карантин остаётся, — сказал Аскер. — Никто не входит, никто не выходит. Ты лечишь через стену. Если женщина начнёт кашлять кровью, сразу скажешь мне, и мы решим.

— Решим что?

Аскер не ответил. Развернулся и пошёл к дому грузно, неторопливо, как человек, который несёт на плечах вес, невидимый остальным, и давно привык не жаловаться.

Я остался у стены.

К полудню вернулся Тарек. Я услышал его шаги ещё до того, как увидел: быстрые, рваные, не его обычная мягкая поступь охотника, а торопливый шаг человека, который несёт плохую новость и хочет избавиться от неё поскорее.

Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — грязное, исцарапанное, с полосой засохшей крови на правой скуле.

— Пиявок нет, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Ручей обмелел наполовину. Берега заросли лозами, от них вся рожа в царапинах. Заводь за третьим камнем высохла, на дне ил и дохлая рыба — живого там ничего не осталось.

Я выдохнул через нос медленно, контролируя себя, как контролируешь скальпель в руке, когда пациент на столе, а ассистент только что уронил зажим.

— Ниже по течению?

— Ниже не ходил. Лозы перекрыли тропу в двадцати шагах от заводи — сплошная стена, через неё только с топором, а у меня только нож. — Тарек показал лезвие, у которого кончик обломан. — Вот, пытался рубить, чуть руку не потерял — они обвиваются, как змеи.