Книга Знахарь 4, страница 36 – Павел Шимуро

Рубец ответил сокращением. Пограничные клетки — те самые, которые месяц назад были мёртвой фиброзной тканью, а две недели назад начали отвечать на стимуляцию покалыванием, сейчас сократились, пропустив через себя волну, и в этом сокращении была не сила, а намерение, готовность живой ткани к работе, которой она была лишена с рождения этого тела.

Прогресс к первому Кругу Крови: двадцать четыре процента. Скачок на два процента за сутки, и это ненормально — это форсированный рост, вызванный экстремальной нагрузкой, но организм не протестовал, а принимал нагрузку как тренировку, адаптируясь с жадностью подростка, чьё тело создано для того, чтобы расти.

Разорвал контакт с корнем.

Поток не остановился. Водоворот продолжал крутиться, каналы продолжали пропускать энергию, сердце продолжало получать стимуляцию, и я считал секунды, как считаю всегда, потому что секунды — это мой способ измерять невозможное.

Одна минута. Привычно. Две минуты. Уверенно. Три минуты, и обычно здесь начиналось покалывание в пальцах — предвестник обрыва, но сегодня его не было. Три тридцать. Три сорок пять. Поток замедлялся, теряя инерцию.

Четыре минуты ровно.

Обрыв пришёл мягко, без судороги.

Четыре минуты автономной циркуляции. Скачок на сорок пять секунд за сутки, и если эта кривая сохранится, то через неделю-полторы порог в десять минут, а десять минут непрерывной автономной циркуляции — это первый Круг Крови, Пробуждение Жил, тот рубеж, за которым тело перестаёт быть человеческим в полном смысле слова и становится чем-то, что этот мир называет «культиватором».

Я вернул ладонь на корень. Замкнул контур и погрузился глубже, чем обычно, намеренно расширяя зону восприятия, как расширяют диафрагму микроскопа, жертвуя резкостью ради поля зрения.

Лагерь зазвучал хором. Семьдесят голосов: бьющиеся сердца спящих и бодрствующих, быстрые и медленные, сильные и угасающие.

Я потянулся дальше — за стену, за лагерь, за периметр. Корневая сеть подхватила импульс и понесла его, как несёт оптоволокно световой сигнал, и мир за пределами Пепельного Корня раскрылся тональностями, среди которых я искал конкретные.

Нашёл.

Десятки узлов грибной сети пульсировали в том же ритме, что четвёрка у столба. Но они были не там, где я чувствовал их вчера — они сдвинулись к западу, ближе к нам, и расстояние, которое вчера ночью ощущалось как далёкий шум прибоя, сегодня звучало отчётливее, ближе, как звучит гроза, когда она переваливает через холм и начинает спускаться в долину.

Три-четыре дня. Может, меньше, если они двигались не только ночью.

И ещё одно — то, что заставило меня задержать дыхание.

Жила на востоке, к которой Наро ходил четырнадцать лет назад, к которой стремились все обращённые, пульсировала, и в этом пульсе было то, чего я не чувствовал раньше — не просто боль, а нечто, для чего мой медицинский словарь не имел готового термина, но интуиция подбросила слово из другого лексикона — голод. Жила тянула к себе обращённых с силой, которая нарастала по экспоненте: чем больше узлов подключалось к сети, тем мощнее становился сигнал, и чем мощнее сигнал, тем быстрее подключались новые, и петля обратной связи закручивалась в спираль, у которой не было потолка.

Я отпустил контур и открыл глаза.

За стеной тихий плач — отец девочки. До рассвета четыре часа, а до обращения все восемь, если экстракт продержится. Серебристой травы нет, взять негде.