Книга Знахарь 4, страница 39 – Павел Шимуро

Мужчина появился из темноты за три секунды. Он спал одетым у стены, и просыпался от шёпота, как просыпаются часовые.

— Горшок, — я протянул его через щель. — Для девочки. Через четыре часа после моего ухода. Мизинцем по губам, как обычно, шесть раз. Но не раньше — дай остаткам впитаться, пока она спит.

Дагон взял горшок, посмотрел на содержимое, потом на меня.

— Этого хватит?

— На полдня, — соврал я. Хватит на четыре-шесть часов, но Дагону нужна была цифра, за которую можно держаться, а «полдня» звучит как план, тогда как «четыре-шесть часов» звучит как приговор с отсрочкой.

— Ты вернёшься к полудню?

— К закату. Может, раньше.

Он кивнул и ушёл обратно в темноту, прижимая горшок к груди двумя руками, и его шаги по утоптанной земле лагеря были бесшумными.

Я отошёл от стены и повернулся к воротам.

Аскер стоял у левого столба, сложив руки на груди. Он пришёл провожать один, без свиты. Утренний свет, сочившийся сквозь кроны, ложился на его лысую голову тусклым серебром.

— До заката, — сказал Аскер.

Я кивнул.

Тарек уже стоял за воротами. Лук за спиной, нож на поясе — тот самый, без кончика, сломанного о лозы в прошлом походе. На плече мешок для травы — пустой, свёрнутый в тугой рулон. Он смотрел на лес и ждал, и в его ожидании не было нетерпения, только спокойствие.

Я вышел за ворота. За спиной скрипнули петли, и тяжёлая створка пошла на место. Дрен на вышке проводил нас взглядом, но ничего не крикнул — Аскер, видимо, запретил.

Лес начинался в двадцати шагах от частокола, и эти двадцать шагов я прошёл, как проходят расстояние между палатой и операционной: с каждым шагом отсекая одну реальность и входя в другую.

…

Лес за воротами был другим.

Я понял это через пятьдесят шагов, когда привычно положил ладонь на ближайший ствол. Под ладонью камбий был тёплым, почти горячим, как лоб лихорадящего ребёнка, и когда я замкнул контур, корневая сеть ответила не звоном, а хрипом.

Убрал руку и вытер ладонь о штаны. На коже осталась бурая слизь, пахнущая железом и гнилой сладостью, и этот запах не уходил — осел на языке, забился в ноздри и остался там.

Тарек шёл впереди, раздвигая копьём лозы, которых здесь не было ещё десять дней назад. Лозы-паразиты, которые мы видели в южной низине, теперь росли повсюду: толстые, клейкие, с бледно-зелёными стеблями, покрытыми мелкими присосками. Они обвивали стволы, свисали с ветвей, перегораживали тропу, и в полумраке подлеска выглядели слишком жутко.

Я остановился, прижал ладонь к корню, торчавшему из земли. Контакт, контур, сканирование, результат: впереди, в семидесяти метрах, низина с характерным провалом сигнала. Газовый карман. Метан и сероводород от гниющих корней, скопившийся в естественной впадине, как в чаше. Два дня назад его здесь не было, или был, но маленький, а теперь он разросся, потому что корни умирали быстрее, и газ выделялся обильнее.

— Левее, — сказал я Тареку. — Метров тридцать. Низина впереди, воздух отравлен.

Он не спросил «откуда знаешь» и не оглянулся. Просто взял левее, обходя впадину по кромке, и я увидел, как он дышит — неглубоко, через нос, прижав подбородок к груди. Охотничья привычка: в незнакомом лесу дыши осторожно.

Через двести метров произошёл второй контакт с корнем. Сеть дала ещё одну картину: справа, в сорока метрах, под корнями упавшей ели, движение — шестилапые, подземные твари, поднявшиеся на поверхность из Корневищ, потому что их среда обитания отравлена Мором. Гнездо, может быть, три-четыре особи, устроившееся в готовой норе.