Книга Знахарь 4, страница 41 – Павел Шимуро

Земля под ногами хрустела. Корни, торчавшие из грунта, были чёрными, ломкими, рассыпались под подошвой, как обугленные ветки. Деревья стояли, но их стволы потеряли цвет. Лозы-паразиты здесь не росли, потому что паразитировать было не на чем.

Тарек шёл первым, лук в руке, стрела на тетиве. Его шаги стали шире, и он больше не крался, потому что это не имело смысла — в мёртвой зоне нечего слышать и некому слышать нас.

Или я так думал.

На сорок пятой минуте, когда мёртвая зона кончилась и первые живые корни снова замерцали под ногами на краю моего восприятия, Тарек остановился.

Его правая рука поднялась, сжатая в кулак — стой. Стой и молчи.

Я замер.

Впереди, за завалом из упавших стволов и лоз, свисавших с мёртвых ветвей, как гирлянды с обгоревшей ёлки, стояла фигура — невысокая, худая, в рваном платье, перепачканном землёй и бурой слизью. Босые ноги утопали в мёртвой листве по щиколотку.

Девочка, может быть, лет восьми-девяти, чуть старше той, что лежала в карантине за стеной. Её волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо, и она стояла неподвижно, повернувшись к нам боком, как стоят животные, которые слышат звук, но ещё не определили его источник.

Потом она повернула голову.

У Тарека потянулась рука к луку быстрее, чем он успел подумать, стрела легла на тетиву, пальцы натянули до скулы, и я увидел, как его локоть дрогнул, когда он увидел лицо.

Чёрные глаза — гладкие, блестящие, без белков и радужек, как два куска отполированного обсидиана, вставленных в глазницы. И рот растянут в широкую, неподвижную улыбку, которая не имела ничего общего с радостью, потому что мышцы, создававшие эту улыбку, сокращались не по воле ребёнка, а по воле того, кто управлял мицелием, проросшим в её лицевые нервы.

— Тарек, — шепнул я. — Не стреляй.

Его дыхание было частым, рёбра ходили ходуном, но пальцы на тетиве не разжались.

— Она… оно… — его голос был хриплым и тихим, и в этом голосе я услышал то, что страшнее злости — отвращение, смешанное с жалостью, горючая смесь, от которой люди совершают поступки, о которых потом жалеют.

— Это ребёнок, Тарек. Тело ребёнка. Она не контролирует себя, но тело живое, сердце бьётся.

— Откуда ты знаешь?

Я знал, потому что стоял на живом корне и контур замкнулся автоматически, и витальное зрение, активировавшееся на третьем выдохе, показало то, что обычные глаза не видели.

— Чувствую. Сердце бьётся, — сказал я.

Девочка повернулась к нам всем телом. Её босые ноги переступили по мёртвой листве, и движение было неправильным — не как ходят дети, не как ходят взрослые, а как ходят марионетки, которыми управляет кукольник, не до конца освоивший механику суставов. Колено сгибалось чуть позже, чем нужно, стопа опускалась плашмя, без переката с пятки на носок.

Улыбка не исчезла. Девочка стояла в пяти метрах от нас, и от неё шла вибрация, которую я чувствовал не через корень, а через подошвы ботинок.

Она стояла здесь не потому, что ждала нас, а потому, что сеть направила её сюда, к точке, где корневая связь восстанавливалась после мёртвой зоны.

— Обходим, — сказал я. — Левее. Не бежать, не шуметь.

Тарек опустил лук, но стрелу не убрал. Мы двинулись влево, обходя девочку по широкой дуге, и она поворачивала голову вслед за нами медленно, плавно, как поворачивает головку подсолнух за солнцем, и её чёрные глаза следили не за нашими телами, а за тем, что она чувствовала через мицелий: два источника тепла, два бьющихся сердца, один из которых нёс в себе след серебряной энергии, которая была помехой.