Книга Знахарь 4, страница 44 – Павел Шимуро

Сердце пропустило удар.

Тишина в груди, которая длилась полсекунды, но в этой полусекунде уместилось понимание: сейчас оно либо заведётся снова, либо нет, и если нет, то я умру здесь, на горячей земле, лицом в трещину, из которой пышет паром, и Тарек понесёт домой мешок с травой и мёртвого лекаря, и одно из этих двух будет важнее.

Сердце ударило с силой, которой у него не было никогда. Удар прошёл через всё тело, от макушки до пяток, и в этом ударе была не мощь культиватора и не магия Жилы, а простая, базовая, биологическая правда: живая ткань, которая была мёртвой и ожила, работает жаднее, чем здоровая, потому что она помнит тьму и не хочет обратно.

Я стоял на коленях, упираясь ладонями в камень, и считал — привычка. Мой способ измерять невозможное.

Одна минута. Поток не ослабевал. Водоворот крутился с той же скоростью, каналы гудели, рубец пульсировал синхронно с сердцем, и каждый удар был ровным, без перебоев, без экстрасистол, которые преследовали меня с первого дня в этом теле.

Две минуты — привычный рубеж, за которым раньше начиналось покалывание.

Три минуты. Покалывания не было. Поток замедлился, но не угас — водоворот чуть уменьшил обороты, как двигатель, переходящий с разгона на крейсерскую скорость.

Я убрал ладони с камня.

Контур разорвался. Поток Жилы отсёкся мгновенно, и это было как выдернуть вилку из розетки — внешняя подпитка исчезла, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Четыре минуты.

Пять.

Шесть. Каналы работали. Предплечья ныли, но проводили энергию, и водоворот, питавшийся теперь только тем, что сердце вырабатывало само, крутился — медленнее, тише, но крутился.

Семь минут.

Восемь.

Девять и только тогда поток начал затухать, как затухает маятник, которому не дали нового толчка. Водоворот замедлился, каналы сузились, покалывание пришло мягкое, почти ласковое, и на десятой минуте контур оборвался.

Прогресс к первому Кругу Крови произошёл скачком на восемь-десять процентов за одно касание Жилы, и если бы я мог задержаться, если бы мог делать это каждый день…

— Лекарь! — голос Тарека резкий, как удар кнута.

Я вскинул голову.

Обращённые на периметре чаши пришли в движение.

Они шли внутрь, к краю деформированной зоны, и их тела, повёрнутые ко мне, двигались с синхронностью, от которой у меня похолодело в животе, потому что так не ходят отдельные существа, так ходит одно существо, управляющее несколькими телами одновременно.

Девочка с чёрными глазами, шедшая за нами от мёртвой зоны, стояла в десяти метрах от края чаши. Она переступала ногами на месте, и её улыбка стала шире, черные глаза не мигали.

Жила почувствовала меня так же, как я почувствовал её. Контакт был двусторонним, и сеть зафиксировала не просто «помеху», которую она чувствовала через проводников в лагере, а прямой источник серебряной энергии, вошедший в контакт с её телом, ввёдший в неё субстанцию, которая заставляла мицелий отступать. Я стал не помехой, а угрозой, и сеть ответила единственным доступным ей способом: направила узлы к источнику угрозы.

— Уходим, — сказал я, поднимаясь.

Тарек уже двигался. Он не спрашивал, не оглядывался, не ждал моих инструкций, он видел то же, что видел я, и его ноги приняли решение раньше, чем голова.

Мы вышли из чаши через северный край — единственный, где обращённых не было, потому что там начинался каменистый подъём. Слепая зона, через которую сеть не могла направлять своих проводников.