Книга Знахарь 4, страница 57 – Павел Шимуро

Сто восемьдесят рук, скребущих землю в одном ритме без устали, без сна, без боли.

Я стоял у щели в стене и слушал, как Бран кричит на ночную смену, как лопаты вгрызаются в грунт, как Кирена тащит мешок с землёй, как младенец снова заплакал на чьих-то чужих руках. И под всеми этими звуками, под криками и скрежетом и плачем, я слышал его — ровный, механический, нечеловечески точный ритм сорока восьми рук, скребущих землю под стеной.

Я не спал.

За стеной скребли сорок восемь рук, и этот звук за ночь стал таким же привычным, как тиканье часов в ординаторской.

Факел в углу догорел до основания, и дом Наро был освещён только кристаллом, висящим на вбитом в стену колышке. Синий свет падал на стол, на склянки, на три ветки красножильника, отложенные вчера на верхнюю полку, и на два черепка, стоящие бок о бок у края стола.

Я встал с кровати, стараясь не разбудить Горта, который спал на полу, свернувшись калачиком на оленьей шкуре. Парень заснул три часа назад прямо за работой, и я не стал его будить, а просто накинул на плечи вторую шкуру и оставил. Его дыхание было ровным, глубоким, и в синем свете кристалла его лицо казалось моложе, чем есть.

Черепки ждали двенадцать часов. Я взял оба и поднёс к кристаллу.

Контрольный образец выглядел нормально: ризоиды тянулись к краям черепка, ища питание, бурые нити ветвились веером, как и положено. Но при более пристальном взгляде я заметил то, что не увидел бы вчера: на южном краю, ближнем к стене, к земле, несколько ризоидов потемнели, будто кто-то провёл по ним кистью, обмакнутой в разведённую сепию. Мор добирался даже сюда, через доски пола, через фундамент, через грунт, который мы считали безопасным.

Второй черепок я поднёс ближе к свету и задержал дыхание.

Мох не погиб. Он изменил форму роста.

Ризоиды, которые обычно тянулись к ближайшему источнику питания радиально, равномерно, как спицы колеса, развернулись от места, где засохла янтарная капля. Вокруг неё образовался правильный круг пустого пространства, а за его пределами мох рос нормально, здоровый, с хорошим тургором, с тем землистым запахом, который Горт научился отличать от кислого запаха умирающего образца.

Мох избегал красножильника.

Опустился на колени рядом со столом, положил левую ладонь на пол. Под досками, в полуметре, проходил корень — тот самый, через который я подключался к витальной сети. Контур замкнулся на втором выдохе привычно, почти рефлекторно, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился, выбрасывая восприятие за пределы тела.

Витальное зрение показало то, от чего у меня перехватило дыхание.

На контрольном черепке тонкие бурые нити уже тянулись к мху снизу, из грунта, через щель между досками. Мицелий Мора, невидимый обычному глазу, полз вверх, как корни плюща ползут по стене, и кончики его нитей уже касались нижней поверхности черепка, ища способ проникнуть внутрь, добраться до живого мха и колонизировать его.

Обработанный черепок был чист. Нити обходили его стороной. Я видел это отчётливо: бурая паутина мицелия, расползавшаяся по полу от щели к щели, огибала обработанный черепок, как река огибает камень. Не упираясь, не пытаясь пробить, а просто не замечая. Для мицелия этот участок не существовал — он пуст, стерилен, невидим.