Книга Знахарь 4, страница 9 – Павел Шимуро

Я разорвал контакт. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль, но не обратил на неё внимания, потому что то, что увидел, важнее боли, важнее усталости, важнее всего, что видел за последние недели в этом мире.

— Дагон, — сказал я. — Не подходи к нему. Отойди медленно и не делай резких движений.

Дагон замер. Его рука, вытянутая для проверки пульса, повисла в воздухе в полуметре от шеи старика. Он посмотрел на меня через щель, и в его глазах стоял вопрос.

Старик повернул голову.

Движение было плавным, механическим, без рывков и пауз. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда его взгляд нашёл щель в стене, за которой стоял я, мне показалось, что температура воздуха упала на несколько градусов.

Зрачки старика залиты чернотой. В этой черноте не было белков, не было зрачка в обычном понимании, не было ничего человеческого, только гладкая блестящая поверхность, в которой отражался свет костра двумя оранжевыми точками, как отражаются огни в линзах фотоаппарата.

И он улыбался улыбкой, которая натянула кожу на скулах и обнажила зубы, но не добралась до глаз, потому что за чёрными глазами не было никого, кто умел бы улыбаться.

Дагон протянул руку, чтобы проверить пульс — рефлекс фельдшера, вбитый пятью сутками карантинной рутины сильнее, чем страх.

Старик схватил его запястье.

Движение было мгновенным. Его пальцы, которые ещё шесть часов назад не могли удержать кружку с водой, сомкнулись на запястье Дагона с силой, от которой парень вскрикнул и рванулся назад, но не смог вырваться. Худая, высохшая рука старика держала его как тиски.

— Отпусти его! — крикнул через стену. Голос сорвался, и я ударил ладонью по бревну частокола.

Старик повернул голову к Дагону медленно, с той же совиной плавностью, и чёрные глаза нашли его лицо. Мужчина дёргался, упирался свободной рукой в грудь старика, пытаясь оттолкнуть, но старик не двигался.

Потом он открыл рот.

Звук, который вырвался из его горла, не был словом — это вибрация, низкая, утробная, заполнившая пространство под навесом так, как заполняет комнату звук органной трубы, когда нажимают на самый нижний регистр. Она шла не из голосовых связок, а откуда-то глубже, из грудной клетки, из живота, из самой крови, и я почувствовал её через стену.

Это тот самый звук.

Тот самый «крик» больной Жилы, который я чувствовал через корни деревьев у скрюченного бука, через корневую сеть в лесу, через каждый контакт с заражённой землёй. Вязкий, тяжёлый, болезненный гул воспалённой подземной реки, отравленной Мором. Только теперь он исходил не из-под земли, а из человеческого горла, и это меняло всё, потому что означало одно: Жила проросла в человека.

Лайна шагнула вперёд. Нож в её руке описал короткую дугу, и я увидел, как лезвие скользнуло по предплечью старика, рассекая кожу от локтя до запястья. Порез неглубокий, но достаточный.

Из раны потекла чёрная жидкость. Она сочилась из раны медленно, тягуче, как сочится смола из надреза на стволе, и в свете костра казалась не жидкостью, а живым существом, ползущим по коже.

Пальцы старика разжались. Дагон отлетел назад, споткнулся о лежанку и упал, прижимая запястье к груди. На его коже отпечатались пять вмятин.

Старик перевёл взгляд на Лайну. Чёрные глаза нашли её лицо, и улыбка стала неестественно шире, как будто мышцы лица забыли, где останавливаться, и растягивали рот до тех пор, пока кожа на скулах не побелела от натяжения.