Книга Крафтер II, страница 69 – Александр Сорокин, Иван Ладыгин

Сев в фургон, я выдохнул. Всё. Адреналин выгорел дотла, мысли начинали выстраиваться в ровный ряд, но тело ныло после всплеска магии. Плюм куда-то ускользнул, растворившись в тени. Умно — в таком виде его точно никто не заметит.

Я прислонился к металлической стенке и не заметил, как отключился.

Очнулся от грубого рывка — меня тащили наружу, как мешок картошки. В глазах всё ещё плясали искры, а в ушах гудело от выброса энергии.

— Эй, полегче, я вообще-то барон! — прохрипел я, не открывая глаз.

В ответ — тишина и тычок под рёбра. Очаровательно.

Наручники с руническими замками звякнули. Кто бы ни делал их, он знал своё дело: антимагия, блокировка ауры, ещё и мерзкий холод от металла, как будто держишь руки в ледяной реке.

«Кресты» встретили меня с тем же гостеприимством, что и чуму. Санкт-Петербургский следственный изолятор №1… Старый, как грех, пропахший плесенью, мылом и человеческим отчаянием. Высокие кирпичные стены, местами обитые ржавой арматурой, и решётки, словно из старого кошмара. Пыльные коридоры с облупленными стенами, с камерами на каждом углу и с охраной, что смотрит на тебя как на личную проблему.

Прошли через рамки, обыск, перекличку. Каждый шаг сопровождался щелчком электромагнитного замка. Сотрудники в серых мундирах молчали — то ли не хотели со мной говорить, то ли уже получили установку «языком не щелкать».

Когда нас повели вглубь, я почувствовал, как за каждым углом, за каждой дверью зреет вонь человеческих историй: разбитых судеб, подстав, грязи и безысходности.

Камеры — как пчелиные соты, только вместо мёда — уныние, а вместо жужжания — редкий храп, крики, стук кулаков по стенам.

И вот, наконец, моя остановка. Камера. Маленькая, с бетонным полом, железной койкой, ржавой раковиной и вонючим унитазом без перегородки. Потолок пожелтел от времени, на стенах кто-то нацарапал матерные стихи.

Меня грубо толкнули внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Звук замка был окончательным, как приговор.

— Ну, вот… Хотел экскурсию. Получил. — пробормотал я себе под нос, — Теперь нужно думать, как обратно вылазить.

Я принялся создавать хитроумные планы в голове, как покинуть это место, но спустя некоторое время мой покой вновь был потревожен. Короткий глухой стук по решётке, и голос, хриплый, прокуренный:

— Морозов, на выход.

Я поднялся с койки, на которой даже блохе было бы неуютно, и прошаркал к двери, звеня наручниками. Не то чтобы я был рад прогуляться, но перспектива сменить духотищу камеры на нечто новое… пусть даже на пытку формулярами — звучала заманчиво.

Меня повели по коридору, где свет ламп дрожал в старых плафонах, а стены источали холод и равнодушие.

Комната для допросов встретила соответствующим антуражем: Серый кафель, облупленный угол потолка, массивный стол, два стула — один для обвинителя, второй — пониже, для обвиняемого. У стены — штатив с видеокамерой, уже включённой и красноглазой. На столе лежала папка с пометкой «дело №4178/Ч-ЛМ/особо важное».

Я сел. Спина касалась холодной спинки стула, ноги — бетонного пола. Холод пробирал до костей, но я сохранял лицо. Надо же поддерживать марку, даже если ты в наручниках и пахнешь, как боксер на 10-ом раунде.

Наконец, дверь открылась. Вошёл он. Высокий, худощавый, с тусклым взглядом человека, который видел всё и всех — и ни одному не поверил. Волос зачесан назад, мундир следственного отдела строгий, пуговицы отполированы до зеркального блеска.