Книга Трупы Большого театра, страница 37 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Вы видели, как Томская заплатила Груберу?

— Да.

— Чтобы он повредил связки Вели-чаевой?

Книгин смущенно молчал, но это молчание говорило Степанову больше, чем самые откровенные признания.

— И что же потом? Величаева сильно пострадала?

— К счастью, нет. Но у нее сделался истерический спазм. Хотя, возможно, Томская и Грубер на это и рассчитывали. Видите ли, для певца голос — самое важное в жизни. Голос — рабочий инструмент. Каждый певец бережет голос как зеницу ока. Особенно в нашем театре, ведь у нас никогда не поют под фонограмму. Во время вечерних спектаклей отоларинголог специально дежурит в поликлинике на случай непредвиденных обстоятельств. В результате неисправности ларингоскопа возникла очень выгодная для Томской ситуация, то есть травма была совсем не опасной, и в то же время Величаева вследствие своего истерического спазма не могла петь, ей казалось, что она потеряла голос.

— И долго может продлиться такое состояние?

— До тех пор, пока она не возьмет себя в руки.

— Значит, если бы Томская не смогла в тот вечер петь, Величаева не сумела бы ее подменить?

— Выходит, что так.

— Значит, Томская осталась единственной и неповторимой?

— Да, никто не мог заменить ее.

— Значит, она могла сорвать спектакль?

— И не один. Да и гастроли могли не состояться. Но кто думает о театре в таких случаях?!

— Странно. Получается, что, в сущности, ни Величаевой, ни Томской не было выгодно то, что произошло. А кому же это могло быть выгодно? Кто мог бы все-таки петь ведущие партии, если бы вышли из строя обе — и Томская, и Величаева?

По двору проехала машина. В свете фар Степанов заметил напряженное лицо Книгина.

— Кто? Пожалуй, Ирина Грушева.

Степанов мгновенно припомнил Грушеву. «Вот она, серенькая мышка!» — молнией промелькнуло в мозгу. Подбежал Чумарик, затявкал жалобно. Должно быть, замерз. Степанов взял собачку на руки.

— Скажите, Книгин, а другие артисты, то есть певцы, тоже платили Груберу?

— Конечно. Платили, дарили подарки.

— А вам в подобных случаях ничего не перепадало?

Книгин на короткое время замкнулся, затем произнес:

— Борис Вениаминович не хотел обновлять оборудование.

— Допустим. Но какими же мотивами могла руководствоваться Томская?

— Величаева пела лучше, об этом все знали. У нас, в Москве, это не имело значения, но за границей... В газетах могли открыто хвалить Величаеву, могли предложить Величаевой выгодный контракт. Дирекции пришлось бы с этим считаться. А в последнее время Галина Николаевна сильно сдала, была не в форме. А тут как раз гастроли на носу... Все нервничают.

— То есть кто нервничает?

— Ну, все, — Книгин замялся. — Вы знаете, я ведь информирую вас добровольно, потому что меня совесть мучит.

А мог ведь и промолчать, как Тимошенков, например.

«Все он знает», — подумал Степанов. Но он вовсе не собирался говорить Книгину о том, что Тимошенков уже отказался от своего заявления. О закрытии дела следователь также предпочел умолчать.

— Все-таки было бы неплохо, если бы вы более подробно рассказали мне о том, что вам известно, — сказал Степанов.

Книгин вздохнул и заговорил:

— Значит, по вечерам в поликлинике дежурит отоларинголог. И как раз в тот вечер было мое дежурство. Я сидел, смотрел телевизор. Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что штукатурка на пол посыпалась.