Книга Трупы Большого театра, страница 40 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Около четверти часа все нервно расхаживали по коридору. Наконец зазвонил мобильник Степанова. По-прежнему мягкий, но с нотками нетерпения голос Сафьянова настоятельно порекомендовал следователю покинуть больницу. Степанов отвечал напряженно: «Да... да...», затем перезвонил Даниилу Евгеньевичу, который даже удивился, зачем подчиненный ему звонит:

— Вы должны подчиняться приказу!

Значит, спокойные слова Сафьянова являлись не чем иным, как приказом.

Книгин явно был раздосадован. Он был уверен, что в сложившейся ситуации его сочтут тем самым «стрелочником», который всегда оказывается виноват.

Степанову, Книгину и ребятам, Коле и Юре, пришлось уйти ни с чем. Василию Никитичу было неловко. Что подумает о нем сын?

Дома молчали, уткнувшись в тарелки. Только Маша робко заметила, что суп, наверно, не такой вкусный, потому что слишком долго кипел. Да и салат, потомившийся немалое время в холодильнике, оказался совсем не таким, как обычно. Однако все это уже не имело значения.

На другой день Степанова срочно вызвали к Даниилу Евгеньевичу. Тот объявил, что в больнице вчера ночью скончалась Томская.

— Обширное кровоизлияние! Тело в морге, в холодильнике.

— Но которая из них? — осмелился спросить Степанов.

— То есть как это — которая?

— Ну! — Следователь замялся. — В палате было две женщины. Я даже запомнил имена: Людмила и Марина. Которая же из них оказалась Томской?

— Это не имеет значения! — с нажимом произнес Даниил Евгеньевич.

Кажется, теперь слишком многое уже не имело значения.

Подготовка к гастрольному турне шла полным ходом. Обязанности Скромного временно исполнял Царедворский. Сольную партию в ближайшем спектакле должна была исполнять Величаева. Степанову предстояло вновь слушать «Снегурочку».

— Ты станешь настоящим меломаном! — подшучивала над мужем Маша. И тут же добавляла серьезно: — Это очень полезно: слушать одно и то же произведение в разном исполнении.

Степанову оставалось только соглашаться с женой. Сафьянов не объявлялся. Зато объявился Овчинников и сказал, что также собирается на спектакль. За пару дней до посещения Большого Маша вдруг спросила, нельзя ли попросить еще один билет:

— Понимаешь, Вася, для Коленьки. Мальчик растет совершенным дикарем. — Да какой он мальчик, он — мужик! — буркнул Степанов, но контрамарку у Царедворского взял.

В фойе семейству Степановых тотчас попался на глаза Тимошенков. Маша и Коля смотрели на него с любопытством.

— Вы не поете сегодня? — поинтересовался следователь. И вправду как заправский меломан!

— Пою, — ответил Тимошенков. — Сейчас иду гримироваться. — Он отозвал Степанова в сторону и громко прошептал ему на ухо:

— Скончалась Томская! Ее обнаружили в больнице и уже не смогли спасти. Говорят, лицо сильно обезображено. Наверное, будут хоронить в закрытом гробу.

Степанов кивал невпопад, но сам не произносил ни слова, опасался сказать что-нибудь лишнее.

Не успел Василий Никитич избавиться от Тимошенкова, как натолкнулся на Овчинникова. Бывший банкир сиял белозубой улыбкой.

— Становитесь завзятым театралом? — Овчинников крепко пожал руку следователю. Степанов не ударил в грязь лицом:

— Я знаю, что Царедворский сорок раз слушал «Тоску» в разных театрах!

— То-то его постановка в Большом — точная копия постановки в миланском Ла Скала! — Овчинников хмыкнул.