Книга Трупы Большого театра, страница 79 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

У фонтана Степанов неожиданно встретил Овчинникова. Бывший банкир также названивал по мобильнику. Это уже становилось забавным. Завидев следователя, Овчинников сунул телефон в карман, и лицо его выразило крайнюю степень дружелюбия.

— Рад, рад видеть, — повторял Григорий Александрович. — Что? Собираетесь снова слушать «Снегурочку»?

— А сегодня дают «Снегурочку»? — растерянно спросил Степанов.

— Да.

— А как прошли гастроли?

— Ах, Василий Никитич, газет вы не читаете. Гастроли прошли блестяще. Вена, Лондон, Париж. Полный триумф!

— А как пела Анастасия Макаровна?

— Великолепно! Настоящий талант.

Овчинников внезапно оглянулся и приветливо позвал:

— Ирина Анатольевна, идите к нам.

Грушева явно намеревалась проскользнуть мимо, но теперь сумела изобразить на лице вежливую улыбку. Овчинников шепнул следователю:

— Царедворского сняли.

— Да ну! И кто же теперь вместо него? Грибаков?

Овчинников присвистнул было, но тут же осекся:

— Нет, нет, банкирам свистеть нельзя. Денег не будет. — Он хохотнул. — Вместо Царедворского — некий Смирнов из Ма-риинки, — поспешно проговорил Овчинников. Но тут приблизилась Грушева. — Ира! — воскликнул он. — Ты прекрасна, ты королева Большого. — Он легко наклонился к уху Степанова: — Смирнов — ставленник питерских, ни в чем ничего не понимает.

Личико Грушевой скривилось. Кажется, преувеличенные комплименты Овчинникова вовсе не обрадовали ее. Грушева закурила.

— А вот от сигарет я рекомендовал бы тебе, Ира, воздержаться, — поучал Овчинников. — Надо беречь связки. Это не дело — вторая сигарета за семь минут.

Так, значит, Овчинников каким-то образом проследил маршрут Ирины Грушевой и даже знал обо всех ее действиях.

— Давайте я вас угощу, — произнесла Грушева. — А связки мне скоро не понадобятся. Во всяком случае, для партии Купавы.

— Ты о чем, Ирочка? — Овчинников прикинулся удивленным.

— О чем? Ведь это вы распорядились исключить «Снегурочку» из репертуара Большого?

— Я? Ничего подобного. — Удивление его явно было самым что ни на есть искренним.

— «Снегурочка» сегодня пойдет в последний раз. Говорят, что это инициатива Попечительского совета, который, кстати, возглавляете вы. Говорят, что классика, дескать, устарела, пора, мол, ставить современные оперы.

— Полнейшая клевета. Я ничего не знаю. Если что-то и сделано, то отнюдь не по моей инициативе. Конечно, театр нуждается в переменах, но я...

— Короче, опера Римского-Корсакова «Снегурочка» снята с репертуара, а вместо нее будет ставиться балет «Снегурочка» на музыку Чайковского Петра Ильича. И главную партию будет танцевать Вера Молочкова. Вот что вы называете осовремениванием репертуара. Впрочем, Мих-Мих мне сказал, что в новом балете останется одна вокальная партия, которую, возможно, доверят мне, если я буду хорошо себя вести. А я просто-напросто не знаю, как же мне себя вести.

— Ирочка! — воскликнул с облегчением Овчинников. — Это еще не самое страшное, поверь мне. — Он чмокнул девушку в гладкую щеку. — И что это у тебя за сережки? Бирюза? Любишь сережки?

— Люблю, — Грушева направилась к зданию театра.

— Красавица ты наша, — громко проговорил Овчинников ей вслед. — А может быть, на афишах нарочно написали последний спектакль», просто так, для рекламы. И в конце концов, балет — это ведь тоже неплохо.