Книга Трупы Большого театра, страница 80 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Грушева скрылась в подъезде.

— Да, — сказал Овчинников Степанову, — а я и вправду ничего не знал.

— То есть Попечительский совет не поставили в известность о переменах в репертуаре? — Следователь сочувственно улыбнулся.

— Обидно. Мы им — деньги, а они...

— Послушайте, Григорий Александрович, — неожиданно начал Степанов, — вот тут у меня в кейсе совсем случайно оказались кое-какие записи и, в частности, один не относящийся к вам монолог. — Степанов извлек аудиоаппарат. — Давайте отойдем. Так... Вот здесь у нас говорит Молочкова. А вот это все-таки касается вас, так мне кажется...

Раздался хриплый голос покойного охранника.

— Так он сидел? — удивился Овчинников. — И как могли бывшего заключенного принять на работу в Большой?!

— Нет, вы слушайте, слушайте дальше.

Дальше охранник жаловался на пренебрежительное отношение к нему начальства, говорил о Скромном, о Царедворском, даже о Сафьянове. Затем последовали невнятные обвинения в адрес Овчинникова, якобы подговорившего несчастного охранника, соблазнившего совершить какое-то преступление...

— Клеветнические глупости, — резко проговорил Овчинников.

— Неужели?

— Он оговаривает меня.

— Но вы были с ним знакомы?

— Да.

— Странное знакомство для вас. Разве это был человек вашего круга?

— Абсурд. В конце концов, меня назначили главой Попечительского совета.

— То есть Сафьянов, Михаил Михайлович, вас назначил?

— Это не имеет значения, — Овчинников вытер носовым платком внезапно вспотевший лоб. — Естественно, что в качестве главы Попечительского совета я счел своим долгом познакомиться со всеми сотрудниками театра, включая охранников и даже уборщиц. Я даже руки всем пожимал, не то, что некоторые! Вы дурно обо мне думаете.

— А вот здесь покойный охранник произносит «волки позорные» или «волки поганые». Это не вас, в частности, касается?

Беседующие разом оглянулись на шум, который производили подъезжающие машины. Окруженные телохранителями, к центральному подъезду направлялись, весело переговариваясь, Сафьянов и Молочкова. Овчинников отвернулся от занятного зрелища.

— Что тут у вас еще есть, на этой пленке? — спросил он Степанова, стараясь говорить непринужденно.

— А что бы вы еще хотели услышать?

— Но то, что вы дали мне послушать, — форменная чепуха и ничем мне не угрожает. Какой-то бессвязный бред психически ненормального человека. Этак и я возьму диктофон и наговорю черт знает что.

Между колоннами мелькнула красная курточка Амалии. Ее стройную шейку украшало рыжее боа, но вообще-то она выглядела скромнее обычного. Мужчины прекратили разговор.

— Мы идем, Гриша? — спросила Амалия.

— Послушайте, Григорий Александрович, если сегодня «Снегурочка» идет в последний раз, я хотел бы послушать. Вы проведете меня?

— Конечно, — благосклонно пообещал Овчинников.

Он посадил следователя в первый ряд. «Все ближе и ближе к сцене», — подумал Степанов. В середине партера он уже сидел раньше. А теперь мог видеть все происходящее на сцене, а также правительственную ложу. Зато весь зал оказался за его спиной.

В правительственной ложе расположился Сафьянов. Казалось, он внимательно слушал музыку и пение. Премьер весело улыбался, хотя Степанов не замечал никаких поводов для веселья. Окружение премьера оживленно комментировало происходящее на сцене. Кажется, они смеялись над Величаевой. Ей много аплодировали, но Сафьянов лишь раза два лениво хлопнул в ладоши. Над Молочковой, кажется, тоже вдоволь посмеялись, хотя следователь опять же не замечал ничего смешного. Но Сафьянов что-то проговорил, и все в ложе покатились со смеху. Поведение Сафьянова и его окружения можно было бы счесть неприличным, если бы расположение ложи и боковой занавес не скрывали их от большинства зрителей, а музыка не заглушала бы слова. Сафьянову принесли блюдо с пирожными. Он предложил попробовать одному из охранников. Тот неловко отломил кусочек эклера. То и дело звонил мобильник премьера, и тому приходилось выходить из ложи, потому что слышимость была неважная.