Книга Сегун I, страница 63 – Иван Ладыгин

Нейра теперь лишь шептала на задворках сознания, как тихий, отдалённый ручей. Её советы были информативны, но лишены той железной воли, что сковывала меня прежде.

Нобуро молча кивнул — коротко, как бы нехотя, и мы последовали за старостой.

Его дом и правда был больше других. Внутри пахло дымом очага, сушёной хурмой, деревом и покоем. Было чисто, аскетично, но чувствовался тот скромный достаток, что приходит не от богатства, а от порядка и долгого труда. На стенах висели простые полки с глиняной посудой, в углу ютился небольшой алтарь с табличками предков, перед которым тлела тонкая палочка благовония.

Кэнсукэ провёл нас в главную комнату. Татами на полу были старые, истоптанные, но безупречно чистые. В центре стоял низкий столик из чёрного дерева.

— Прошу, располагайтесь.

Нобуро сел со знакомой ему лёгкостью, сложив ноги под себя с той естественностью, что приходит лишь с годами. Я же замер на пороге. Внезапное, острое чувство чуждости накатило на меня, холодной волной смывая остатки адреналина. Я был здесь абсолютно лишним. Убийцей, которому наливают чай. В груди заныла, заострилась та самая пустота, которую оставило после себя правление Нейры.

— Кин-сама, — мягко, но настойчиво позвал староста. — Пожалуйста…

Я вошёл, стараясь ступать тихо, и сел рядом с Нобуро, но не слишком близко. Между нами повисло невидимое, холодное пространство, ширина которого измерялась не сантиметрами, а целой пропастью понимания.

Жена старосты, женщина лет сорока с умными, печальными глазами и руками, исчерченными памятью о тысячах работ, бесшумно вошла. Она принесла глиняный кувшин с сакэ, три небольшие чашки из тёмной грубой керамики и поставила их на стол с тихим, почтительным стуком. Потом поклонилась, не поднимая глаз, и так же бесшумно удалилась, словно тень.

Кэнсукэ налил. Аромат крепкого, чуть сладковатого рисового вина, пахнущего дрожжами и долгой осенью, медленно заполнил комнату, пытаясь вытеснить запах крови, что всё ещё висел на мне.

— За ваше здоровье. И за покой павших, — сказал староста, подняв чашку. Он отпил медленно, с закрытыми глазами.

Мы последовали его примеру. Сакэ было подобно маленькому солнцу, проглоченному мной. Оно разлилось теплым потоком, но лишь подчеркнуло лютый холод, залегший в костях.

Наступило неловкое молчание, оно висело в воздухе, как идеально отполированный лед на пороге весны — цельное, хрупкое и готовое расколоться от одного неверного слова. Я и расколол его. Не выдержал…

— Кэнсукэ-сама… Нобуро-сэнсэй… — мои слова прозвучали грубо, как рваный край разбитого кувшина. — Прошу прощения за то, что произошло у ворот. После… Я… Я не помню толком. Как будто… — я искал слова, и они приходили сами, вырываясь из самой глубины, искренние и горькие, как первая осенняя хмарь, вобравшая в себя дым всех костров лета. — Как будто во мне проснулось что-то древнее и голодное, и я не мог остановиться. Я этого не хотел. Клянусь духами гор!

Нобуро отпил. Поставил чашку на дерево. Звук вышел маленьким и тревожным, словно упала последняя костяшка в какой-то страшной игре. Его взгляд был прикован к темной текстуре стола, будто он читал там какую-то грустную историю.

— Я знаю этот вкус, Кин, — сказал он тихо. — Вкус крови во время победы. Он сладкий. Он опьяняет сильнее самого крепкого сакэ. Он шепчет: «Ещё. Возьми ещё. Ты — бог. Ты — сама смерть». Мне… было горько это видеть. Потому что я узнал этот вкус. И ненавижу его больше всего на свете…