Книга Сегун I, страница 8 – Иван Ладыгин

Моя левая рука рванулась вперед и впилась ему в горло. Я просто вогнал ему в шею дуло своего пистолета. Он захрипел, глаза выкатились. Его красная точка потускнела и погасла.

Дроны на миг замерли в небе, их системы лишились управления.

Я отшатнулся, падая на колени. Силы уходили стремительно, как вода в песок. Сквозь дым я увидел, как ко мне приближаются остальные противники.

Правой рукой, липкой от крови, я выдернул чеку из последней гранаты. Прижал ее к своей окровавленной груди.

— Нейра… — мысленно прошептал я. — Отключайся.

[Протокол завершен. Было честью служить вам, Андрей Григорьевич.]

Последние мысли были о доме… И о том, что ухожу красиво…

Японскую ночь, уже окрашенную заревом пожара, разорвало ослепительное всепоглощающее солнце, и я подорвался…

'Хотя в этот вечер

Я в гости не жду никого,

Но дрогнуло в сердце,

Когда всколыхнулась под ветром

Бамбуковая занавеска'

(Одзава Роан).

Очнулся я уже на грубой циновке…

Пахло сырой землей, будто я находился в окопе или в свежевырытой могиле. Сквозь земляную гущу пробивался едкий и нервирующий запах тлеющих хвойных иголок с горьковатым шлейфом.

Я тряхнул головой, и она раскололась надвое… Боль шарахнула топором по темечку, и в глазах потемнело… Каждый удар пульса в висках отдавался тупым молотом по внутренностям черепа. Меня лихорадило. Озноб пробегал волнами от пяток до макушки, а зубы отплясывали ламбаду.

Я попробовал пошевелиться.

Новая волна боли накрыла с головой. Особенно — правое колено. Оно распухло, стало горячим и желтоватым под грязной кожей. Стоило лишь чуть согнуть ногу — и в суставе вспыхнула шипастая сверхновая… Я еле сдержался, чтобы не застонать от этих «ярких» ощущений.

По всему телу горели ссадины и царапины — будто меня долгое время волокли через кусты. Ладони были стёрты в кровь. Я лежал, уставившись на низкий неровный свод пещеры. Корни какого-то растения свисали из темной щели, тонкие и бледные, как длинные усы речного сома.

Я был одет в тряпье. Какая-то грубая, потертая ткань… Не смокинг или кимоно, а жалкие лохмотья. Нечто вроде рубахи и штанов, перевязанных веревкой.

— Что за хрень? — голос сорвался на хрип. Я попытался приподняться на локтях. Мышцы живота задрожали, будто я несколько дней нещадно качал пресс…

Это была плохая идея… Перед глазами вновь поплыли темные пятна.

Я рухнул обратно на циновку и принялся жадно глотать воздух. Сердце бешено колотилось где-то под горлом.

— Запускаю диагностику! — прозвучал в голове знакомый до боли голос.

Облегчение хлынуло теплой волной. Моя нейронка по-прежнему была рядом! А значит мое положение было не таким безнадежным…

— Да-да… Давай. — прошептал я, и звук собственного шёпота показался мне жалким. — Проанализируй всю эту чертовщину!

Я повернул голову, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц шеи. Боль в висках усилилась.

Пещера была невелика. Высокая, как бальный зал, но длинная и узкая, как тоннель. В дальнем конце, у стены, стояла хижина. Или то, что следовало называть хижиной. Каркас из темных неочищенных жердей, обтянутый чем-то вроде грубой ткани, пропитанной дымом и влагой. Он больше походил на шалаш, прилепленный к каменной груди пещеры, как гнездо ласточки под карнизом. Выглядел он убого, но… уютно. Если такое слово тут уместно.