Книга Сегун I, страница 99 – Иван Ладыгин

Но это было невозможно. Не здесь. Не сейчас. Возможно, никогда.

И всё же… она сама предложила мне вместе попить чаю. Она, зная все правила, зная цену, захотела прийти. Со старой Митико в качестве живого щита, почётного караула и свидетеля, но она захотела. Это что — то да значило. Хотя нет… Это значило всё…

Я улыбнулся. Каэдэ сдержанно улыбнулась в ответ.

— Что ж, — сказал я, делая широкий, приглашающий жест рукой в сторону тропинки, ведущей от площади к моей хижине на отшибе. — Пойдёмте со мной. Я проведу вас к моему скромному жилищу. Чай, правда, будет самый простой. Без изысков и утончённости.

— Самый простой чай, — сказала Каэдэ, делая первый шаг, и её кимоно зашелестело, как листья на ночном ветру, — часто бывает самым честным. В нём слышен вкус земли и ветра. Как и в самом простом разговоре, в нём иногда слышен голос правды. А правда, Кин Игараси, — она посмотрела на меня прямо, — штука куда более редкая и ценная, чем любое мастерство владения мечом…

"Вора, ушедшего,

Оставила за собой

Луна в окне."

Рёкан Тайгу.

Я решил разложить костер недалеко от веранды.

Камни уже лежали полукругом — я подготовил их еще на прошлой неделе.

Сухой кедр, тонкие веточки кипариса, щепки, оставшиеся от починки забора — всё пошло в дело. Я сложил их пирамидкой и взялся за кресало. Спустя секунды искры упали на трут, огонь зацепился, слизал кору язычком и вырос в трепещущий куст из тепла и света. Я добавил три полена потолще: они зашипели смолой, а потом разгорелись уверенным жаром.

Пламя осветило темную землю и соломенные крыши. Ночной двор заиграл новыми красками. Митико удобно устроилась на низкой скамье, подложив под бок свернутое одеяло. Каэдэ сидела на краю веранды. Огонь играл в складках ее индигового кимоно — его свет превращал темный шелк в живую воду с золотыми бликами.

Пока огонь набирал силу, я занялся чаем.

Воды из родника хватило, чтобы сполоснуть черный глиняный чайник — тэцубин, который мне подарил Кэнсукэ. Чайник был простой и грубоватый, но весил прилично… А я всегда отличал качественные вещи по весу — чем тяжелее, тем лучше…

Я наполнил его свежей водой и повесил на крюк над огнем, чуть в стороне от самого жара. Вода должна была закипать тихо и без буйства.

Затем я достал лаковую чайную шкатулку. Внутри, на шелковой подложке, лежали окрепшие листья Гёкуро, что якогда-то пил с Нобуро под звездами. Пахло так, будто эти листья вобрали в себя целое путешествие: солнечную усталость травы на склоне, свежий вздох ветра с моря, и кусочек тихого восторга, что прячется в конце любого долгого пути.

Я отсыпал три щепотки в маленькую фарфоровую чашку для аромата — сморил сухие листья, вдохнул их предвкушение. Потом насыпал в нагретый предварительно керамический чайник — кюсу. Дождался, когда вода в тэцубине начнет издавать едва слышный шепот, предшествующий кипению. Снял его с огня, дал постоять несколько мгновений. Залил воду в кюсу и накрыл крышкой.

Пока чай настаивался, до меня долетали обрывки разговора с веранды.

— … а в Киото, сказывают, опять пожары, — говорила Митико своим скрипучим голосом. — В районе Симогорио целый квартал выгорел. Говорят, люди пили, веселились, а потом — бац!

— Это печальная правда, Митико-баасан, — отвечал мелодичный голос Каэдэ. — Но пожары — беда старая. А вот новости из Сакаи куда тревожнее. Португальские купцы привезли не только шелка и пушки, но и болезнь. Люди покрываются пятнами и сгорают в лихорадке… Местные лекари бессильны.