Книга Бремя власти I, страница 111 – Иван Ладыгин

— Ваше Величество. Подпишите, будьте добры. Указ вступает в силу после вашего высочайшего одобрения.

Я изобразил растерянного щенка, неуверенно взял ручку, сделал вид, что с трудом разбираю казенные закорючки, и с важным видом вывел на бумаге крупную, неуклюжую подпись: «Соболев Н. Ю.».

Как только чернила чуть подсохли, Меньшикова выхватила бумагу и повернулась к Верейским с ядовитым торжеством в глазах:

— Документ подписан Его Императорским Величеством! И вступает в силу немедленно! Князь Верейский, княжна София… Время доказать вашу правоту или признать клевету. Прошу!

По залу пронесся гул, как на базаре. Шепотки слились в возмущенное жужжание. Кто-то ахал, кто-то хихикал, кто-то прятал лицо за веером.

— Боже, Соломон! — завопил Николай в моей голове. — Она же гениальная стерва! Относительно публично⁈ Физический контакт⁈ Да они сейчас Софию опозорят перед всем светом! А ты, болван, подмахнул! Я бы никогда…

— Заткнись, Ник, — мысленно усмехнулся я. — Это шедевр политической подлости. Я почти восхищен.

Я перевел взгляд на клеветников. Верейский стоял, как приговоренный. Он посмотрел на дочь. Девушка была белее мрамора, но в ее глазах горел тупой, животный страх, смешанный с непониманием. Она кивнула отцу, дрожащими губами прошептав что-то вроде: «Нужно… нужно идти до конца…». Она все еще не понимала, в какую пропасть ее толкают. Верейский, похожий на человека, идущего на эшафот, взял дочь под руку и повел к ширме. Его взгляд, брошенный в сторону Меньшиковой, мог бы испепелить воду во всех океанах. Он буквально втолкнул Софию за ширму и отошел в сторону, уткнувшись взглядом в пол, плечи его сгорбились под тяжестью немыслимого позора.

Тишина натянулась, как струна. Все замерли, прислушиваясь. И вот… раздался первый возмущенный визг Софии. Громкий, пронзительный.

— Ай! Не смейте! Руки прочь! Как вы смеете⁈ Уберите эти… эти штуки! Фу! Это мерзко! Отец!!! ОТЕЦ!!!

Потом послышалась возня, шлепок, чье-то мужское ворчание, и… БАМ! Один из лекарей, пожилой мужчина с окладистой бородой, вылетел из-за ширмы, потирая щеку, на которой краснел четкий отпечаток дамской туфельки. По залу прокатилась волна сдержанного, но дружного смеха. Даже самые чопорные дамы не смогли удержаться от улыбки.

Меньшикова стояла, как истукан, но уголки ее губ подрагивали от едва сдерживаемого торжества.

Прошло еще пять минут, и ширму раздвинули. София вышла. Она была неузнаваема. Волосы растрепаны, шляпка съехала набок, платье помято. Ее глаза, огромные и пустые, блуждали по залу, пока не нашли отца. В них был немой, животный укор: «За что⁈»

Интриганка дрожала. Лекари вышли следом, вытирая пот со лбов. Главный из них, тот самый, что получил туфлей по лицу, выступил вперед, поправил очки и громко, на всю тишину зала, объявил:

— Осмотр завершен! На основании проведенных процедур… констатирую: Девушка полностью невинна! Признаков дефлорации не обнаружено!

Гул одобрения, смешанного с разочарованием, прошел по залу. Меньшикова сделала шаг вперед, ее лицо сияло холодной победой.

— Что ж, князь Верейский! Ваша дочь чиста, и мы рады за нее! — голос ее звенел сталью. — Однако! Ваша гнусная клевета на Его Императорское Величество и на мою дочь, будущую императрицу, доказана и очевидна! Обвинения были публичны, оскорбительны и…