Книга Бремя власти I, страница 83 – Иван Ладыгин

Спустя минуту прискакал лекарь-маг. Сухой, как щепка, старичок с очками на носу и трясущимися руками. Он суетился над Анной, накладывал руки на лоб, грудь, шептал заклинания, светился бледным эфирным сиянием. Минуты тянулись как часы. Тишину рвали только всхлипы дядек да тяжелое дыхание Рыльского.

Наконец лекарь отпрянул. Его лицо стало пепельно-серым. Он снял очки, протер их дрожащей рукой.

— Ваши сиятельства… господин капитан… — его голос предательски дрогнул. — Прискорбно… но… констатировать приходится… Смерть. Жизнь угасла. От… отравления, по всей видимости. Быстрого и необратимого.

Раздался грохот. Это Рыльский осел на пол, как подкошенный дуб. Его спина сгорбилась, голова упала на руки. Из его горла вырвался нечеловеческий стон. Антон рухнул на колени у кровати. Федор просто завыл, уткнувшись лицом в стену.

А я… Я просто стоял. Внешне я казался потрясенным и убитым горем. А внутри… Внутри мой мозг продолжал усиленно думать.

«Смерть? Не смешите мои сапоги, старый шарлатан», — подумал я и сжал кулак, чувствуя под ладонью тепло Первой Печати Солнца.

Я потянулся к источнику своей изначальной силы и активировал Абсолютное зрение.

Мир вспыхнул. Краски стали ядовито яркими, а пылинки в воздухе сделались отчетливыми, как под микроскопом. Я увидел структуру дерева кровати, переплетение нитей в бархате платья Анны, мельчайшие капилляры на ее бледной коже. И главное — тонкую, едва заметную нить энергии, пульсирующую в ее груди. Слабую, как огонек свечи на ветру, но — живую. Это была не смерть, а глубокий сон. Летаргия. Искусная подделка под Костлявую.

Я подошел к кровати. Шаги мои были тяжелыми, траурными. Рыльский даже не поднял головы. Дядьки завыли громче. Я склонился над Анной, заслоняя ее от других своим телом. Моя рука дрожала, когда я коснулся ее холодной щеки.

— Анна… Аннушка… — мой голос сорвался на шепот, полный «невыразимой скорби». — Как же так… Такой цветок… срезан на взлете… Несправедливость… Жестокий мир… — я наклонился ниже, будто желая поцеловать ее лоб в последний раз. На самом деле я глубоко вдохнул. Воздух, выходящий из ее слегка приоткрытых губ оказался тоненьким, сладковато-терпким, знакомым ароматом. Так могла пахнуть только Сон-трава или Прострел. Крепкий отвар такого растения мог уложить медведя в глубокий сон на несколько суток. Не то, что человека!

Я невольно ухмыльнулся. Девушка сама… Сама все подстроила. И это было интересно. Браво!

— Оставьте ее! — хриплый рык Рыльского прозвучал у меня за спиной. Он поднял голову, его глаза были налиты кровью, лицо искажено болью и ненавистью. Но это была ненависть бессилия. Он не мог тронуть императора. Даже такого. — Не трогайте ее! Отойдите!

Я выпрямился, изобразив шок и обиду.

— Лев Павлович… я же… — начал я жалобно.

Но договорить мне не дали. Дверь распахнулась с треском. В комнату ворвался гвардеец. Он запыхался от бешеной беготни. Его лицо было залито потом.

— Капитан! — выпалил он, салютуя. — Пропал один! Только один! Слуга! Глеб! Светловолосый, голубоглазый! Именно он подавал вино и блюда госпоже! Исчез! Как сквозь землю! Ни следов, ни вещей!

Рыльский вскочил, как ужаленный. Бессилие сменилось кипящей яростью. Его глаза превратились в узкие щелки.

— Глеб… — прошипел он так, что по спине пробежали мурашки. — Сука… Выродок… — Он рванулся к двери, сметая гвардейца. — Антон! Федор! За мной! Я найду этого ублюдка! И КИШКИ ЕМУ ВЫПУЩУ СОБСТВЕННОРУЧНО!