Книга Бремя власти IV, страница 3 – Иван Ладыгин

— Ты был рожден для этого… — попытался я его успокоить в который раз. — Ты единственный представитель древней династии… Так что мужайся.

— Хм… Завтра утром, — сказал Николай, вдруг сменив тему. Он отодвинул шахматную доску чуть в сторону, как будто она мешала серьезному разговору. Его новое лицо, обычно столь живое и ироничное, стало сосредоточенным. — Я должен лично… присутствовать? При казни Луначарского? Нельзя ли… ну, знаешь, подписать бумажку и забыть? Пусть Рябоволов или кто-нибудь еще из знати…

Я отпил вина, чувствуя, как его тепло растекается по холоду внутри, не достигая, однако, самой глубины, где гнездилась боль и ледяная пустота истощенного Источника.

— Обязательно должен, — ответил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко, как удар молота по наковальне. — Ты должен быть там. Не подписывать, а присутствовать. Все видеть. Это не жестокость, Николай. Это урок. Самый важный урок власти. Для тебя. И для них. — Я кивнул в сторону невидимого двора, города, Империи. — Элита… знать… генералы… министры… они должны видеть своего Императора. Видеть, что он не боится смотреть в глаза последствиям своих решений. Что он принимает на себя не только блеск короны, но и ее тяжесть. И кровь на ней.

Николай поморщился, будто от кислого вина.

— Ответственность… — он произнес слово с явным отвращением. — Твоя любимая тема. «Важнейшая черта элиты, позволяющая ей выживать». Цитирую тебя почти дословно. Но, Соломон, это же… варварство! Публичная казнь? В наше время? Это отбрасывает нас назад, в темные века!

— Варварство? — Я усмехнулся, коротко и беззвучно. — Луначарский хладнокровно планировал уничтожить все, что ты знаешь как свою Родину. Он приказал казнить десятки фамилий в Москве. Его идеология — это вирус, Николай. Вирус, который оправдывал любую жестокость во имя призрачной «Республики». Его руки по локоть в крови лучших людей Империи. Публичная казнь — это не акт мести. Это акт справедливости. Видимый и понятный каждому мужику на базаре и каждому князю в своем особняке. Это сигнал: предательство и разложение, доведенное до уровня государственной идеи, будет искореняться без пощады. И Император — первый, кто не отводит глаз от этой необходимости. Это и есть ответственность. Тяжелая, кровавая, но необходимая. Да и к тому же… Насилие — это естественное явление для человечества. И, причем, вечное и честное явление. Оно всегда берет свое начало из лучших помыслов, и его жестокость не спрятать под яркими догмами либерализма. Смирись.

Я отодвинул бокал. Философия политики была моей стихией, моей старой, как мир, игрой. Макиавелли, Гоббс, Сунь-Цзы… Их тени витали в дыму камина.

— Политика, Николай, — продолжил я, глядя на пламя, — это предельное ремесло. Здесь ГОСПОДИН — самый несвободный человек. Его воля скована необходимостью, долгом, интересами миллионов. Он не может позволить себе слабость, сантименты, иллюзии. Каждое его решение — ставка. И ставка эта — жизнь. Его подданных. Его страны. Его собственной. Только играя на таких ставках, можно добиться чего-то стоящего. Мира. Порядка. Силы. Процветания. Луначарский играл на таких же ставках. И проиграл. Теперь он платит по счету. И ты, как Император, должен взять этот платеж. Это цена любой короны.