Книга Бремя власти IV, страница 30 – Иван Ладыгин

После бала Валерия вместе с матерью, сияющей и суетливой Елизаветой, временно поселились в отведенных им покоях Зимнего. Комнаты Валерии находились всего в паре коридоров от моих. Знание, что она так близко, грело душу каким-то непривычным, почти забытым теплом. Но одновременно и дразнило. Проклятые традиции и условности! До свадьбы, назначенной на 25 декабря — дату, которую Валерия сама выбрала, настаивая на зимней, строгой и чистой церемонии, — нам предписывалось жить порознь.

«Ну уж нет, — усмехнулся я про себя, глядя на резные дубовые двери ее апартаментов. — Традиции созданы, чтобы их нарушали императоры. Иногда.»

Но сейчас было не время для ночных визитов. В моем кабинете, под недремлющим взором гвардейцев капитана Смирнова и проницательным наблюдением Рябоволова, восседал источник другого, куда более серьезного беспокойства. Сам Патриарх. Тот самый, что с кислой миной благословлял наш союз. Его недовольство витало в воздухе почти осязаемой субстанцией. От него пахло ладаном и старой пылью догм.

Я откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Юрий Викторович стоял у камина, опираясь на свою трость с новым, уже привычным ему деревянно-механическим протезом. Его лицо было каменным.

— Ваше Святейшество, — начал я, отсекая все светские предварения. — Ваше лицо на балу напоминало мне скорее лицо человека, присутствующего на похоронах, а не на помолвке. Поделитесь причиной столь мрачного настроения? Гости разъехались, можно говорить начистоту.

Патриарх, тучный мужчина с окладистой седой бородой и умными, уставшими глазами, вздохнул. Он не стал юлить.

— Ваше Величество, моя печаль не имеет отношения к вашему личному счастью. Да сохранит Господь ваш союз. Я печалюсь о роли Церкви в делах государства, которая, под вашим началом, свелась к роли тихой, безропотной служанки. Возьмите историю с зачисткой Питера. Подвиги инквизиции, самоотверженность наших воительниц — все это было предано забвению вашей… пропагандой. Пресса, находящаяся под колпаком Тайного Отдела, — он кивнул в сторону Рябоволова, — создала образ единственного спасителя — вас. Народ не должен видеть лишь одного героя. Он должен знать, что у Империи много защитников.

— Скромность, Ваше Святейшество, — парировал я спокойно, — украшает не только дев, но и слуг Господа. Гордыня — смертный грех. Разве не так?

— Так, — не моргнув глазом, согласился Патриарх. — Но еще больший грех — молчание о правде и трусость. А я вижу в ваших действиях трусость — вы боитесь позволить Церкви занять подобающее ей место в умах и сердцах людей.

Рябоволов, стоявший у камина, резко выпрямился. Его протез с тихим щелчком сжал набалдашник трости.

— Да как вы смеете… — начал он ледяным тоном, но я резким жестом остановил его.

— Юрий Викторович, — сказал я мягко, но так, что он мгновенно замолчал. — Его Святейшество высказывает свою позицию. И она имеет право на существование. — Я перевел взгляд на Патриарха. — Я понимаю. Религия, вера, духовные скрепы — это фундамент, на котором стоит любая государственная машина, пережившая века. Вы недовольны. Вы критикуете. Это ваше право. Но критика без конструктивных предложений… это как-то по-детски, не находите? Истерика в песочнице.

Патриарх покраснел, его щеки заиграли желваками.