Книга Варяг I, страница 78 – Иван Ладыгин

Крики внизу сменились на визг, а он, в свою очередь, — на вопли чистого, животного, неконтролируемого ужаса.

— Суртр гневается! Нас жгут! Нас жгут! — донеслось до нас.

Наши лучники на уступе поднялись во весь рост. Тетивы взвыли, срывая кожу с пальцев. Первые стрелы со свистом понеслись вниз, в толпу защитников, столпившихся у главных ворот.

Мы создали хаос. Идеальный, прекрасный в своем ужасе и эффективности. Все шло по плану.

Я смотрел на это сверху, и мне было не по себе. Я чувствовал себя не воином, а каким-то богом-разрушителем, холодной рукой толкающим одну кость домино за другой, обрекая десятки людей на мучительную смерть. Я был дирижером этого ада.

Когда мы спустились со скал и ринулись к воротам, меня накрыла с головой оглушительная волна звуков и запахов. Крики раненых. Рев ярости. Лязг железа. Древесный хруст ломающихся копий и щитов. Шипение моего «огня», пожирающего амбары и дома. Вой ветра, смешанный с предсмертными хрипами.

И этот чертов запах… В нем стойко чувствовалась кровь, плотно обнимавшаяся с дымом. Едкий запах пота и страха. Резкий, кислый запах мочи и испражнений — многие обделывались от ужаса. И все это перекрывалось тошнотворным душком горелого мяса. Человеческого мяса.

Ворота были разбиты тараном — огромным бревном на веревках. Наши основные силы уже вломились внутрь. Шла ужасная, кровавая рубка на узком пространстве между валом и первыми домами.

Мой путь туда был дорогой через кошмар. Я бежал, спотыкаясь о тела. Одно из них было совсем маленьким, щуплым. Мальчик. Лет десяти, не больше. В простой холщовой рубахе, перепачканной землей. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, как будто уснул. В спину ему воткнулась случайная, шальная стрела. Его глаза были широко открыты, в них застыл немой, ничего не понимающий вопрос. На его бледной щеке я отчетливо разглядел веснушки. Я запомню это лицо. До самой своей смерти. Каждую веснушку…

Кто-то грубо толкнул меня сзади.

— Шевелись, скальд! — проревел хриплый голос. Я чуть не упал, поскользнувшись на чьих-то внутренностях, темной, скользкой массой растекшихся по земле. Рядом какой-то молодой викинг, совсем пацан, блевал, судорожно цепляясь за свое копье. Другой, постарше, стоял на коленях, уткнувшись лицом в окровавленные руки, и его плечи судорожно вздрагивали — он плакал.

Я пробивался сквозь это месиво из грязи, крови и человеческих останков. Мой новый щит, красный и прочный, казался неподъемным. Скрамасакс в моей руке, наоборот, представлялся легким, как игрушка, после топора Храни. В горле стоял ком. Сердце колотилось, бешено и беспорядочно пытаясь вырваться из груди. Я чувствовал себя не на своем месте. Я делал все, чтобы отстрочить роковой момент.

Но это было неминуемо…

Передо мной возник вражеский воин. Он вырос из дыма и хаоса, как призрак. Молодой парень. Лет шестнадцати. Испуганный, храбрящийся, гордый. Его щит был расщеплен почти пополам, лицо заливала кровь — она сочилась из рассеченной брови.

Он замахнулся на меня топором. Крикнул что-то в честь Одина, но его голос сорвался на визгливый и истеричный вопль. В его глазах читался не звериный боевой азарт, а тот же… животный ужас, что и у меня.

Все произошло за считанные секунды. Я помнил только сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из моего горла. Вопль ярости и отчаяния. Все, что копилось во мне все эти недели — унижение рабства, холодное убийство Храни, тоска по дому, который я никогда не увижу, страх и злость — все это вырвалось наружу в одном немом, оглушающем внутреннем крике.