Книга Варяг I, страница 81 – Иван Ладыгин

Я протер рукавом залитые кровью и потом глаза, пытаясь осознать происходящее, и взглянул на Бьёрна без прикрас и иллюзий.

Он буквально танцевал свой собственный, смертоносный, отточенный до автоматизма танец.

Его движения были выверенной, смертельной поэзией. Он не рубил с плеча, как мы, не тратил силы понапрасну. Он «фехтовал» своим тяжелым, неповоротливым топором, как я фехтовал бы легкой шпагой — с изяществом и страшной эффективностью.

Легкий, почти неуловимый уклон от копья. Его топор, вращающийся в его могучих руках с легкостью трости, парировал удар меча, отводя его в сторону. Короткий, резкий шаг вперед, разворот на пятке, использование инерции противника — и топор, описав короткую, экономичную дугу, впивался в незащищенную шею или подмышку следующего противника. И при всём при этом он постоянно смеялся!

И это был отнюдь не веселый и добродушный смех. Истерический лай гиены и нутряной хохот — вот, что это было… Хохот человека, который смотрит в само лицо Смерти, в это кровавое месиво, в самый ад — и находит это всё довольно-таки забавным.

Кровь брызгала ему на лицо, он облизывал губы, словно пробовал дорогое вино на вкус, а потом заливался новым, еще более безумным хохотком, уворачиваясь от летящего в него дротика или удара.

Именно в этот миг я и осознал всю иронию его прозвища. «Весельчак»… Передо мной сражался человек, для которого эта бойня, это ристалище были единственной подлинной реальностью. Единственной формой существования, приносящей ему экзистенциальную, дикую и первобытную радость.

Его безумие было его силой, его самыми крепкими доспехами. И его дружинники, воодушевленные этим жутковатым, заразительным хохотом, казалось, обретали неуязвимость. Они рубили и шли вперед, как демоны, как продолжение его воли.

Но даже в самом аду, как оказалось, есть свои странные, неписаные ритуалы. Свое извращенное понятие о чести и порядке.

По мере того как Бьёрн, словно острый клинок, пробивался к центру двора, воины с обеих сторон, продолжая рубиться на периферии, начали инстинктивно расступаться. Образовался неровный, стихийный, но четкий круг. Живой круг. Общий гул битвы стал стихать, уступая место звенящей, напряженной, давящей тишине, которую разрывали лишь тяжелое, хриплое дыхание, далекие предсмертные крики и ненавистный, непрекращающийся треск огня.

И в центре этого импровизированного амфитеатра сошлись двое.

Эйрик, как выяснилось, не уступал моему ярлу ни в чем. Широкий в плечах, жилистый, с седой, заплетенной в две толстые косички бородой и холодными, как лед зимнего фьорда, глазами. Он не был из тех правителей, что отсиживаются в задних рядах. Он принял вызов судьбы. В его руке был датский топор, длинный, тяжелый, с ужасающим лезвием.

Это было столкновение двух бульдозеров, двух титанов, двух стихий. Они бились на этих чудовищных топорах, рубя друг другу щиты в щепки и лоскуты, сшибаясь панцирями с грохотом, что отдавался болью в костях у всех окружающих. Грязь и обломки летели из-под их кованых сапог, кровь — из свежих ран на их руках и лицах. Это было грубо, примитивно, жестоко и невероятно эффективно. Никакой лишней эстетики, никакой показухи. Только голая, животная решимость и грубая сила.

Бьёрн, не переставая смеяться своим леденящим душу, сумасшедшим смехом, мастерски провоцировал противника. Делал ложные выпады, на мгновение подставлялся, дразнил, словно тореадор перед корридой.