Книга Варяг II, страница 34 – Иван Ладыгин

Но больше всего я ненавидел штиль. Это мерзкое, предательское затишье, когда море становилось гладким, как отполированное зеркало, отражая безразличное небо, а ветер, наш единственный союзник и спаситель, замирал, словно насмехаясь над нашими жалкими, тщетными усилиями. В такие моменты весла казались единственной связью с реальностью, отчаянной, почти истеричной попыткой сдвинуть этот огромный, равнодушный мир с мертвой точки.

Но, черт побери, в этом адском труде было и свое спасение. Эта адская, отупляющая, физическая работа была благословенным даром. Она не оставляла сил думать. Не позволяла памяти, этому коварному предателю, вновь и вновь, как заезженную пластинку, прокручивать те кадры — остров, косой дождь, хлещущую кровь, искаженные яростью и болью лица, и… мое собственное отражение в луже, залитой багровым светом. Отражение не человека, а зверя. Существа, способного не просто убивать в бою, а на холодное, методичное, почти механическое добивание. Я стирал ладони в кровавые лохмотья, чтобы стереть из памяти тот мерзкий хруст костей под моим клинком. Предсмертные хрипы. Запах паленого мяса и человеческого страха. Я греб, чтобы убежать от самого себя.

Нас было всего трое. Трое, чтобы управлять этой плавучей крепостью, этой неуклюжей махиной. Это было чистейшей воды безумием. Напряжение витало в воздухе, густое, как смог, едкое, как дым. Оно разъедало нас изнутри, превращая в сборище раздраженных, озлобленных, готовых взорваться друг на друге тварей.

Эйвинд, обычно неунывающий балагур и душа нашей маленькой компании, на какое-то время смолк. Его шутки, сначала добрые, потом колкие, сменились откровенно ядовитыми, злыми подколами.

— Эй, Рюрик, — сипло бросил он как-то раз, когда я на секунду сбился с ритма. — Ты там не засыпай, а то нам придется тебя за борт спустить, как якорь непотребный — на дне поспишь, зато нас хоть взбодришь!

Эйнар, и без того хмурый после гибели брата, теперь смотрел на горизонт с таким мрачным, почти параноидальным подозрением, будто ждал, что из-за него вот-вот появится весь флот Харальда Прекрасноволосого или, того хуже, Сигурда со всей его сворой. Он ворчал себе под нос и, не переставая, проклинал волны, небо, морских богов и особенно — наше «торгашеское» судно.

Мы сознательно ушли в открытое море, подальше от берега, от чужих глаз. Быть замеченными сейчас было смерти подобно. Люди Сигурда, обычные пираты, просто голодные до легкой добычи авантюристы — любой мог напасть на нашу одинокую, перегруженную, почти беззащитную посудину. Но эта безопасность покупалась ценой нечеловеческих усилий. Мы были букашкой на бескрайнем свинцовом полотне океана, и каждый метр, каждая миля давалась нам ценой кровавого пота и сведенных судорогой мышц.

К концу этого бесконечного плавания напряжение достигло своего апогея. Мы уже люто, до дрожи в пальцах, ненавидели друг друга. Ненавидели молча, яростно, всеми фибрами своих изможденных, почти обезумевших от усталости душ.

— Левее греби, дерево ты болотное, глаза-то есть⁈ — внезапно проревел Эйнар, обращаясь к Эйвинду, когда карви на очередной волне чуть не лег на борт. — Ты хоть раз в жизни на веслах сидел? Или только по хатам да по чужим женам ползаешь?

— А ты хоть раз в жизни свой вечно недовольный рот на замок закрывал, старый ворчун? — огрызнулся Эйвинд. — Сидишь, как король на троне, из руля не вылезаешь, и командуешь! Сам бы попробовал на моем месте посидеть, спину быстро бы сломал об это весло!