Книга Варяг II, страница 66 – Иван Ладыгин

Ульрик смотрел на него с бесконечной усталостью. Спорить и что-либо доказывать не было сил. Он исчерпал их все.

— Завтра, на рассвете, соберешь своих верных воинов. Отправишься искать этих поджигателей. Прочешешь все наши владения, каждую ложбинку. И, клянусь Тором, не вздумай натворить глупостей в порыве гнева! А сейчас… уйди. С глаз долой. Я… я хочу отдохнуть.

Торгнир постоял еще мгновение, с силой сжимая кулаки. Горечь, обида и ярость переполняли его, грозя вырваться наружу криком.

— Конечно, отец, — проскрипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. — Как прикажешь.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув тяжелой дубовой дверью с таким грохотом, что с полки упала глиняная кружка. Стук отозвался в тишине покоев, как похоронный звон по его надеждам.

Ульрик закрыл глаза. Ему снова стало плохо. Хуже, чем до прихода Рюрика. Лекарства могли исцелить тело, унять боль в суставах, но не могли исцелить душу. А душа его была разорвана надвое, и из этой раны сочилась вся его уходящая сила…

* * *

Сигурд Крепкая Рука неспешно шагал к жилищу вёльвы. Его походка была тяжелой и уверенной. Тропа, петляющая меж корявых, обвитых мхом сосен, казалась зыбкой, а воздух был густым и пряным. Он смердел осенним тленом и дымом сушеных трав.

Правда, его встречала не старуха, а ее черный кот. Зверь сидел на пороге низкой, вросшей в землю постройки и смотрел на Сигурда двумя фосфоресцирующими в сумраке глазами. Взгляд животины казался разумным, оценивающим, почти насмешливым.

Сигурд на мгновение задержался, чувствуя, как по спине пробегает холодок суеверного страха. Но он тут же подавил его своей волей.

Он толкнул тяжелую, скрипящую дверь и вошел внутрь. Воздух здесь был еще гуще, он обжигал легкие смесью полыни, болиголова и тлеющего на жаровне угля.

В центре, на деревянном стуле, сидела вёльва. Ее лицо было сморщено, как старый пергамент, а мутные и неподвижные глаза, казалось, вглядывались в чертоги Мидгарда. На коленях у нее лежало веретено.

Сигурд, не говоря ни слова, выложил на грубый стол дары: толстую серебряную гривну, отливающую тусклым блеском в свете единственной лучины, и большой кусок вяленой оленины.

— Получится ли у меня осуществить все мои планы? — без приветствия начал Сигурд.

Вёльва медленно, будто против воли, повернула голову в его сторону. Ее губы, бескровные и тонкие, шевельнулись.

— Такое недоступно ни одному человеку, ярл Сигурд. Ни королю, ни рабу. Все мы строим планы, куем мечты, как кузнецы — мечи. Но Боги смеются над нашей ковкой. Они держат нити судеб в своих руках и не дозволяют исполнить все, что мы хотим. Ибо если бы это было так, мир давно бы пал от нашей гордыни.

Сигурд нахмурился, его скулы напряглись. Он ненавидел эту туманную белиберду.

— Можно поконкретнее, старуха? Я заплатил не за общие слова.

— Конкретность — удел камня и стали, — ее голос шелестел, как сухие листья во дворе. — Я вижу несчастье. И твою боль, ярл. Глубокую, как зимний фьорд. Если хочешь оставить наследие, укрепить свой род и чего-то добиться в оставшиеся годы, ты должен стать покладистее. Смирить свой норов. И вновь жениться. Найди новую жену.

Сигурд отшатнулся, будто его ударили. Глаза сузились.

— Почему? Зачем? У меня ведь есть сын! Ульф — мое наследие!