Книга Утопающий во лжи 16, страница 87 – Лев Жуковский

Причём тревога настолько начала одолевать меня, что в форме призрачной проекции это даже ощущалось странно, словно несуществующее тело обрастало несуществующими нервами, и эти нервы пели одну и ту же тоскливую ноту. Я проводил разведывательные мероприятия, проверял вокруг обоих лагерей пространство в радиусе пятидесяти вёрст, скользил тенью среди сталактитов, заглядывал в каждую расселину, в каждое гнездо, в каждое подозрительно тихое место, но ничего обнаружить не мог. Камень молчал. Жуки шевелились ровно так, как им и положено. Воздух пах тленом и плесенью, обычным букетом этого мира.

Я даже, предвидя возможную диверсию, перенёс почти сотню моих подчинённых перманентно в шкатулку Тризиастра, чьи мысли в мире Артхол мне показались, даже не подозрительными, а частично странными по тем или иным причинам. Кто-то из молодых гнолов слишком легко принял спасение, словно ждал его, как давно прирученного, а не свалившегося с неба чуда, хотя учитывая их предрасположенность к дару пси это было объяснимо, но все же выпадало из общей корреляции. Кто-то из спасённых мной аристократов из мира Асшор, холёных, изнеженных, до недавнего времени считавших меня чудовищем, неожиданно проникся признательностью и прошёл метаморфозу Хитиновым покровом, обтянувшись бронёй преданности столь стремительно, что это пахло наигранностью. Как и Мериозод, способный открыть прокол в мир Артхол благодаря своему кровавому навыку, тоже до сих пор находился в изменённом пространстве шкатулки Тризиастра.

При этом даже в теле ложного аватара, с его высоким уровнем параметров и навыков, действительно дискредитирующих мыслей я обнаружить не смог. И мои действия больше походили на простую перестраховку, когда дуют уже на холодную воду, но лучше уж так. Ибо мёртвые не получают второй попытки, а я, хоть и не вполне жив, помнил эту истину как никто другой.

Ведь и причину найти своей тревоги я не мог. Причём небольшая пауза в несколько часов, когда я проводил разведку местности, никак не повлияла на уровень моей тревоги. Она не утихала, не сглаживалась, не уходила вглубь, как обычно уходят необоснованные страхи; она лишь тлела.

Себия, да и никто из моих доверенных старших офицеров, тоже не сумели меня порадовать. Я заглядывал в их лица, в прекрасный профиль Себии с её глазами цвета небесного огня, в каменное спокойствие Тхагаси, в хищную ухмылку Алии, и не находил ни тени той же тревоги. Они нисколько не видели причин для волнения. И я готов был с ними согласиться, если бы не клокочущее чувство в моей груди, пусть даже в этот раз абсолютно не материально, такое знакомое и странное одновременно. Знакомое, ибо так же сжималось моё сердце в те ночи, когда я был ещё смертным и ещё не предал, и ещё не был предан, и когда сама судьба шептала мне: беги, беги, беги из мира Паккот. Странное, ибо у меня не было больше сердца, и шептать было не во что.

Причём проведённый ряд ритуалов предвидения, да, более простых, не погружающих в морок грёз, в те липкие сны, из которых возвращаются с сединой, но в какой-то мере тоже эффективных, дающих шанс увидеть события грядущего, вот только и они не смогли объяснить моей тревоги и чувства опасности. Кости падали ровно. Кровь застывала в чашах правильным узором. Зеркала не показывали ничего, кроме моего собственного бесплотного отражения, искажённого и тоскливого. И это, если честно, изрядно раздражало. Ничто не злит сильнее, чем неопределенность, ибо причина, любая, даже самая ужасная, имеет лицо, и на нее можно повлиять.