Книга Мужчина в тени, страница 39 – Мария Воронова

— Вообще-то она оказалась очень даже интересная.

— Н-да? — повторила учительница.

— Сама удивилась. Лакировка, конечно, страшная, но сквозь нее проглядывает образ живого человека.

Гортензия Андреевна вдруг улыбнулась необычно мягко и даже загадочно:

— Живого, да… А между тем Киров был первый в моей жизни покойник.

Ирина с изумлением уставилась на учительницу:

— В смысле?

— Я ходила с ним прощаться вместе со своим пионерским отрядом. Что смотрите, Ира? Для вас новость, какая я старая?

— Не так уж это было и давно…

— По историческим меркам конечно, — засмеялась Гортензия Андреевна, — мне тогда было одиннадцать лет, самый разгар пионерского детства. Помню, мама не хотела меня отпускать, боялась давки, но куда там…

Она с улыбкой посмотрела в окно, будто вглядываясь в собственную юность.

— Знаете, Ира, глядя на мертвое лицо Кирова, я впервые в жизни осознала, что смерть реальна. Этот момент приходит к каждому, а у меня было вот так. Шла в строю вместе с другими ребятами и все пыталась осознать, как это он жил-жил — и вдруг теперь умер, странно, непостижимо, невозможно, и в то же время случится с каждым из нас.

Ирина молча слушала, не решаясь сказать, что у нее этот момент наступил рядом со столбом линии электропередачи, на котором была привинчена жестяная табличка с черепом и надписью «не влезай-убьет!». Для наглядности череп пронзала красная молния. До сих пор она помнила острое чувство тоски и безнадежности, такое неуместное в теплый солнечный день, когда гудение шмелей сливалось с гулом проводов над головой. Она была тогда помладше, кажется, еще не ходила в школу.

— Оказавшись во власти этого чувства, я, к сожалению, мало что запомнила, кроме покойника, — продолжала Гортензия Андреевна, — разве что бесконечную очередь в Таврический дворец, он тогда назывался дворцом Урицкого.

— А Сталина вы видели?

Гортензия Андреевна пожала плечами:

— Думаю, что нет. Созерцание великого вождя определенно победило бы во мне страх перед смертью. Нет, Ирочка, Сталина точно не было. Какие-то значительные фигуры определенно несли почетный караул возле гроба, но мне, потрясенной великой тайной бытия, увы, было не до них. Вообще исторический момент редко осознаешь в тот самый момент. Обычно потом только начинаешь соображать, какому грандиозному событию ты был свидетель, но уже поздно. Уже все самое важное пронеслось мимо тебя, не задержавшись в памяти.

Ирина подумала, что все грандиозные события проходят мимо нее как-то по касательной, и решила, что это к лучшему.

— Да, Ирочка, напомнили мне… — вздохнула Гортензия Андреевна и осторожно заглянула под крышку, — замечталась и чуть про плов не забыла.

— Удивительно, что гибель такого крупного политического деятеля освещена настолько мутно и неопределенно, — заметила Ирина, — убийца — какой-то абстрактный враг советской власти, но бывают ли в принципе такие?

Гортензия Андреевна усмехнулась:

— А как же, Ира? Раз власть есть, так и враги у нее обязательно имеются.

— Это да, но все же на преступления человека толкают какие-то серьезные мотивы, а не просто личные предпочтения. Как это? Проснулся утром и подумал: «Ах, я ненавижу советскую власть, пойду-ка убью товарища Кирова. Все равно делать нечего, выходной!» Так не бывает.

— Не бывает, — сухо кивнула Гортензия Андреевна.