Книга Сестра молчания, страница 77 – Мария Воронова

Огромной очереди из жен и матерей нельзя было толпиться на улице, громко переговариваться между собой и вообще существовать тоже было нельзя, но они были, и любовь к своим родным заставляла их не сдаваться.

Улица перед прокуратурой была пуста, патрулировавший возле входа милиционер не давал людям останавливаться и собираться в группы. «Как гепарин препятствует тромбообразованию, и кровотечение продолжается», – неожиданно подумалось Элеоноре, и тут же стало стыдно, что она шутит такими страшными вещами.

В общем, дом был как дом, красивый, припорошенный летней ленинградской пылью, разве что три высокие арки почему-то напоминали распахнутые рты.

Элеонора вошла в вестибюль. Там змеилась вверх по лестнице молчаливая очередь, оставив узкий проход для тех, кто уже получил аудиенцию и спускался. Элеонора хотела подойти, спросить, как все устроено, но женщины выходили с такими мертвыми лицами, что она не решилась их тревожить.

Наконец пожилая дама, стоявшая в самом конце очереди, видя замешательство Элеоноры, сама подозвала ее к себе и объяснила, что граждан принимают в первый день шестидневки, но приходить надо с ночи, чтобы получить номер. Элеонора поискала глазами окошечко, где выдают этот самый номер, но дама, усмехнувшись ее наивности, сказала, что номер дают женщины из очереди, которым еще хватает сил на общественную деятельность. Милиционеры разгоняют очередь, приходится прятаться по ближайшим дворам и парадным, но обычно все знают, где находится раздающий номера.

Элеонора поняла, что это она попадет в общую очередь в справочное, где ей скажут только, в какой кабинет надо обратиться, чтобы узнать о судьбе родственников.

«Господи, почему же просто не вывешивать списки?» – вырвалось у нее. Никто не ответил.

Пришлось брать на службе отгул.

В два часа ночи Элеонора, одевшись потеплее, отправилась к прокуратуре в сопровождении Сосновского, который, оказывается, уже проходил этот путь вместе с женой профессора Добужинского.

Старый холостяк Сосновский по собственному признанию не любил детей, особенно маленьких, но в добром деле всегда был готов помочь.

Усадив ее на скамейку в соседнем дворе, Сосновский отправился хлопотать.

Элеонора недолго оставалась одна. Рядом с ней присела пожилая женщина и сказала:

— Сейчас еще ничего, лето.

— Да, верно, – кивнула Элеонора.

Женщина достала из сумочки сверток с несколькими сухарями. Один предложила Элеоноре. Поколебавшись немного, она взяла и протянула женщине свой кулечек с бубликами. Не говоря ни слова, та взяла один и убрала в сумочку.

Женщина аккуратно ела сухарь и молчала. Оглядевшись, Элеонора заметила еще несколько фигур, тихих и темных, как призраки.

Тоненькая девушка лет восемнадцати, наклонившись, гладила тощую кошку. Кошка довольно выгибала спину, а ее мурчание плотно набивало ночную тишину.

Никто друг друга ни о чем не спрашивал.

«Что ж, в случае чего будем знать, – думала Элеонора бесстрастно, – потому что мы с Костей, конечно, надеемся, но все же нас скорее возьмут, чем нет. Одного арестуют, второго вышлют, как это теперь принято. Ну вот пока не выслали, второй не будет сидеть в полном отупении, а пойдет по уже проторенной дорожке, спасибо за науку».

Вернулся Сосновский с ее номером. Элеонора думала, он пойдет домой, но галантный Василий Яковлевич остался с нею до тех пор, пока не подошла ее очередь войти в вестибюль.